Спи, мое солнце

Иногда ей кажется, что все это сон. Что это море несет ее по волнам, а гладкий песок устилает ложе, что теплый ветер обнимает ее, ласковое солнце греет щеки, а мирное небо нависает над головой уютным торшером. Орихиме нравится этот сон, но реальность ей нравится в разы, намного-намного, больше. ― Засыпай, Ичиго, ― растекается воздушное в пастельных сумерках. Ее пушистые реснички дрожат, но лишь на миг, чтобы в счастливом прищуре проверить самую милую сердцу картину. Орихиме упоенно выдыхает, улыбается так, что до боли в щеках, и блаженно закрывает глаза: нет, ей все это не снится. Но иногда Орихиме становится страшно от этой яви. Страшно от мыслей, разве можно настолько сильно любить человека? Кожей ощущать его жизнь, а не просто жаркий атлас его тела и сильную нежность рук? Разве можно хотеть сгореть, сломаться в чьих-то крепких объятиях? Позабыв про неудобство, затекший бок и лихорадочно частое дыхание, разве можно желать так сильно никогда-никогда не шевелиться в них? Пропасть, оцепенеть, уснуть навеки или встретить конец света ― все, только бы остаться рядом с тем, кто озарил ее жизнь. ― Засыпай, мое солнышко, ― шепчут так бережно ее тихие уста. Орихиме прижимает голову Ичиго к себе поближе. Ерошит слегка, любовно перебирает пальчиками каждую из его рыжих непокорных, колючих прядок. Трется щечкой о лоб. С трудом подавляет в себе желание расплакаться от нереального счастья и столь доверительной близости, но снова успокаивает себя улыбкой: нет, любить так сильно ― это до мурашек восхитительно! Иногда, конечно, Ичиго ее и пугает до мурашек. Вовсе не стальными мускулами, что с одинаковой легкостью ладят с двумя занпакто и справляются с тьмой врагов. Ичиго пугает ее своей неуемной волей и безграничной самоотверженностью, талантом притягивать к себе невероятнейшие неприятности и крутым нравом, не терпевшим никакого чужого вмешательства. ― Засыпай, мой герой, ― мурлычет еще на тон ниже самая близкая ему напарница. Орихиме как никто иной знает, как его выматывают подвиги, с какими тяжелыми крыльями он спускается с небес на землю победителем, как он до смерти устает и истово желает забыться. Поэтому Орихиме вплотную пододвигается, помогая острому подбородку Ичиго устроиться в своей пышной груди поудобнее, заменить собой ему подушку, ароматом своим расслабить его сознание получше всяких благовоний. Она невольно роняет глубокий вздох, не в силах удержать ни трепета, ни гордости: нет, она все примет, стерпит, поймет этого героя, ведь она та, кому он поручил прикрывать его спину... Иногда же Орихиме грезит просто о мире. Чтобы и они, простыми ребятами, побежали босиком по росе навстречу рассвету. И чтобы вокруг ― ни души; ни пустых, ни синигами, ни живых, ни мертвых, только они вдвоем, она и Ичиго, и постель из клетчатого пледа на футоне из трав. Вместо покрывала ― вечная весна, вместо колыбельной ― птичьи песнопения, вместо лампы ― солнце, вместо штор в пол ― небеса в горизонт. ― Засыпай, мое счастье, ― ее поцелуй запечатывает дрему на его лбу. Лицо спящего Ичиго такое юное, светлое, спокойное. Не изогнутые брови его раскинуты крыльями вольной птицы. Длинные ресницы безмятежно спят на избавившихся от остроты скул щеках ― пара густых, точно два веера, щеточек, черных, с рыжинкой на концах. Орихиме дует на них нарочно, чтобы проверить ― слетит ли этот яркий налет с них и… жив ли Ичиго? Он так крепко спит всегда, что Орихиме пришлось выработать идеальный слух. «Тук, тук, тук», ― заветное эхо слышится; барабанит, ударяет ее аккурат под ложечкой и сладко тянет: здесь нет места войне ― здесь, сейчас, меж ними целый космос, бесконечность самого мирного мира в мире. И иногда Орихиме хочется уснуть в нем первой. Хочется пожеланий доброй ночи над своей головой, а не наоборот. Или вообще не-спать хочется. Пылкие фантазии вмиг обдают ее стыдливым румянцем, вызывают в животе полет миллионов бабочек, заставляют ногу скользнуть вверх, по бедру Ичиго, и окольцевать за талию. Но Орихиме прижимается к Ичиго аккуратно, чтобы не разбудить, а лишь согреться там, где он был совсем не так давно, а хочется ― чтобы постоянно. «М-м-м…» и «Бу-ру-бу-му…» ― он невнятно что-то бормочет, откликаясь на робкие приставания вмиг повысившейся температурой, испариной на лбу, алостью щек, пальцами, что потревожили бретельку ночной сорочки Орихиме, перекатом кубиков пресса, приласкавшегося к ней упругой волной. ― Тш-ш, ― поют сонному Ичиго на ушко, убаюкивают дальше, покачивают в объятиях из стороны в сторону, ― засыпай, мой уставший воин. Спи-поспи, мой единственный. Куросаки-кун, Ичиго, любимый, засыпай, мое солнышко, моя зорюшка, мой герой, мой день самый ясный. Засыпай, мое дорогое-дорогое счастье, засыпай, ты ― мир мой, ты мой самый славный, самый сильный, самый хороший… Нежный голос Орихиме журчит шелковой ноченькой, слезы, побежавшие все же от радости, остужают ее полыхающие щеки и душат комком горло. Но ком этот такой сахарный, клубнично-сироповый, правильный, что проглатывать его жалко. Орихиме лишь с дрожью переводит дух, даже не волнуя притихшие огоньки пламени в чужой рыжей челке, и с превеликим наслаждением ловит ухом ответное, мерное, дыхание. Ичиго наконец-то оказывается в лучшем из миров, в царстве покоя, окутанный лаской и защищенностью. Орихиме ― не щит его, а колыбель, в которую рыжему мальчику так важно возвращаться, в которой забываться так приятно его сердцу. ― Спи, моя любовь, спи спокойно… Только рядом с ней ему можно ни о чем не волноваться.