Каковы они на вкус?

Маринетт не помнила уже, с чего вдруг позволила Нуару расположиться с ногами у себя на постели. Не помнила, отчего он решил, что вальяжно раскинуться на ее подушке ему разрешено. Не помнила, как милый разговор перерос в его вопрос о том, боится ли она щекотки, а после – и в проверочное действие, отчего она, взвизгнув, потеряла равновесие на кровати, а он, наглый и ловкий, потянул ее на себя, заставив увидеть его широкую и хамскую ухмылочку, покраснеть от этой близости. От близости, которую Маринетт помнила последней, как нечто осознанное в этот вечер. - Оу, Принцесса решила сегодня побыть сверху? – он усмехается, смотря на ее отведенные глаза, на кривящиеся в подборе ответа губы. Немного розовые, пухлые, без грамма блеска. Изогнутые девичьи губы, от которых его, жесткие и тонкие, пересыхают, отвлекают на желание их облизнуть. - Принцесса решила сейчас ударить тебя, - как-то без привычного энтузиазма и раздражения произносит она, чувствуя, как щеки пылают от интимности момента, а руки Нуара все еще удерживают ее за плечи над ним. – И вообще, это ты меня потянул на себя, наглый кошак! Она вспыхивает, не замечая, как этот гнев, это раздражение резко и маняще очерчиваются на ее губах, что двигались в глазах Кота, его взбудораженном до кончиков ушей воображении, немного иначе, в немного других словах и междометиях, в немного других криках определенного значения. Он приоткрывает рот, желая поймать ее губы своими, но Маринетт этого не замечает, упираясь локтем в постель рядом с его головой и продолжая бунтовать. - И продолжаешь еще удерживать, - она морщит носик, не видя, как его зрачки расширяются, а дыхание спирается. Он облизывает пересыхающие губы вялым, непослушным языком, пребывая мыслями далеко отсюда, но близко с Маринетт. – Ты меня вообще слышишь? Кот! - Ну, - он не узнает собственного голоса, что осип в момент, и ему приходится прокашляться. – Зато я теперь точно знаю, что ты боишься щекотки, Принцесса. На это Маринетт лишь пыжится, краснея еще пуще и отводя глаза. Кот выдыхает в усмешке, приподнимаясь на локтях и, оторвавшись от кровати, чувствует, как голову его ведет, а в ней легко – ни одной мысли. Ни одной приличной мысли. Он по-доброму улыбается в реальности, по-злобному в уме уже кусая в эту белую шею, что в повороте головы так заманчиво была открыта его глазам, опьяненным, одурманенным. - Но, позволь мне, узнать еще одну вещь? – она слышит его понижающийся до шепота голос и невольно поворачивается к нему, находя его лицо слишком близко от своего, чувствуя горячее дыхание на своей коже и невольно вздрагивая. Она пытается дернуться, отскочить назад, но он продолжает удерживать ее, всматриваясь в васильковые глаза, в это смущение и дрожащие губы, что безумно его завлекали. Она опускает глаза вниз, находя светлое покрывало крайне интересным и единственной вещью, помимо чего-то на самом Нуаре, на которую можно было отвлечься. Сейчас он был везде, и так близко, что Маринетт чувствовала себя очень некомфортно и очень непривычно. - Чего там у тебя? – она надеется, что как только он задаст интересующий его вопрос, или опять шутканет неудачно по поводу интимности позы, то отстанет, и она сможет спуститься с кровати, взять тапок или что потяжелее и прогнать этого наглого Нуара из своей комнаты далеко и надолго. Но по его пьяному блеску в буйных глазах она понимает краем сознания, что надеется она наивно и зря. - Каковы они на вкус? - шепчет он, прикрывая глаза и сокращая расстояние меж их губами, соприкасаясь своими с ее, сминая их нежно и легко, и ощущая, как внутри подрывается волна счастья и радости от получения желаемого, но также и что-то новое, ранее неизвестное чувство, заставляющее где-то внизу живота накалиться маленький шарик, что не мешал, но очень интересовал. Маринетт не может дернуться, распахивая свои голубые глаза и чувствуя соприкосновение собственных губ с его, как Кот проводит по ним легко языком, опаляет их дыханием, запасаясь кислородом еще на несколько секунд, и приникает вновь, позволяя ей задохнуться в поцелуе, от которого она теряется во всплеске смущения, некоторого раздражения, что слишком много дозволила этому наглецу, и… любопытства? У нее кружится голова. Его губы настойчивее сминают ее, приоткрывая их, и, стоит ей разжать зубы, как ловкий язык проникает в ее рот, касаясь ласково кончика ее языка, отчего она невольно дергается, но Нуар одной рукой притягивает ее ближе к себе за затылок, и ей не остается ничего, кроме как прикрыть глаза, отдаться во власть поцелуя и его власть, Кота Нуара, что изучал слишком по-хозяйски ее рот. Сладкая поволока обволакивает мысли, дурманит разум, заставляет расслабиться в его руках, а стоит Коту прикусить в последнем поцелуе ее нижнюю губу, так она и вовсе обмякает, позволяя утянуть ему на себя, прочувствовать ее вес на себе. Сначала она не отвечает ему вовсе, только смущенно краснея и сжимая пальцами черный костюм, но после рваных поцелуев, от которых губы начинали гореть, после рваного выдоха, опаления кожи, после его глаз, затянувшимся томной поволокой, подобно ее глазам, она начинает тянуться к нему, испрашивая еще и еще, и еще. Он кусает ее губы, оттягивает нижнюю, ощущает, как они наливаются кровью, припухают, но продолжает, ибо так просила она, ибо она к нему тянулась. Свободная рука ложится к ней на талию, притягивая ближе к себе, коготками приподнимая края легкой футболки, дрожа в попытке порвать ее в клочья тут же. Он смазывает поцелуй, целуя в уголок губ, в щеку, опускаясь на шею, и видит, как Маринетт, распаленная, с зардевшимися щеками, откидывает голову назад и стискивает болезненно губы, жмурится. Она сдерживает стон, вставший комом где-то в груди, и он это видит. Кот выдыхает жарко, опаляя кожу шеи, отчего Маринетт начинает ерзать, немного подается назад, но его рука мешает ей отстраниться. Она прикусывает губу, отворачивая голову, когда его шершавый язык проходится влажной дорожкой вниз, когда он целует ее в шею, прикусывает кожу, легко втягивая. Она все сдерживается под натиском его зеленого неотрывного взгляда. Но ничего, ненадолго. Он резко впивается зубами в молочную шею, агрессивно проводя по ней языком, сжимает ее талию, хрупкую и девичью, обеими руками, отчего Маринетт, не в силах удержаться, приподнимается над ним на локтях, роняя голову и усыпая его всего такими шелковистыми, щекочущими волосами, которые впервые за долгое время их знакомства не были собраны в хвосты. Он поднимается одной рукой до ее макушки, чертовски жалея, что спандекс не дает прочувствовать мягкости, и лишь сжимает их в кулаке, заставляя Маринетт откинуть голову назад, чтобы укусить ее в шею. И еще раз, и еще, оставляя отметины на молочной коже, знаки собственности, которые – он более, чем уверен – будут вызывать у нее смешанные чувства: девичий стыд и женскую гордость, желание повторить. Она захочет повторить – он уверен. Он проходится кончиком языка по шее вниз, до яремной впадинки, очерчивает ямку меж ключиц и слышит… Она не выдерживает, громко выдыхая в протяжном стоне, цепляясь за его светлые волосы, сжимая пряди в кулаках и пытаясь отвести смущенный взгляд в сторону, где-нибудь спрятаться. Ей хочется уйти и остаться одновременно, растаять в его руках и раствориться в воздухе. Ее вело и любые попытки поднять голову заканчивались сладостным головокружением, блеском на губах и мутными глазами, что видели все: его ухмылку, его приближающееся лицо, его буйно-зеленые глаза, изучающие ее всю, покрасневшую, встрепенувшуюся, пытающуюся освободиться, но не имеющую возможности это сделать. Или не имеющую желания? Маринетт уже не понимала себя. Он поднимается до ее губ, притягивая к себе за затылок и цепляясь за ее талию второй рукой, одним рывком поднимается вместе с ней, разворачиваясь и опуская девушку на кровать, что при виде «снизу» была еще более притягательной, еще более интересной в плане эстетического удовольствия и созерцания. Спутавшиеся волосы, сбитое дыхание, что она пыталась восстановить, облизываемые в сотый раз искусанные им же губы, что налились кровью и чутка порозовели. Ее красные щеки, дрожащие ресницы, и глаза, васильковые, потемневшие от сладостной поволоки, мечущиеся туда-сюда, смотрящие куда угодно, лишь бы не ему в глаза. Только не сейчас, не в момент ее слабости перед ним. Он находит вновь ее губы, проводя черным когтем по опухшему контуру и опускается на шею легкими поцелуями, на ключицы, что выпирали из-под выреза футболки, прижимая ее руками к себе и не давая возможности дернуться. Ее руки мечутся по кровати, упираются ему в грудь в попытке отстранить, но сейчас он был сильнее, - сейчас он стал тем, кто не отступится, ибо уже зашел слишком далеко, и не прекратит идти дальше, пусть в конце и огребет по полной. А он огребет – в этом он тоже был уверен. Пальцы в черных перчатках приподнимают края футболки, шершавой тканью проходятся по нежной коже, выбивая судорожный выдох и втянутый живот Маринетт, стоит ему легко задеть когтями ее пупка. - Кот! – ее голос, судорожный, взбудораженный. Она пытается выровнять дыхание, отстраниться, облизывая пересыхающие губы, но он игнорирует, лишь целует ее в щеку, невинно и по-детски, будто это не его пальцы сейчас снимают с нее футболку так по-взрослому. Он ее не слушал, зная, что говорит в ней сейчас лишь скромность, в то время как тело – он резко опускается губами на ее живот, чувствуя, как тот судорожно втягивается, но после расслабляется, и поддается вперед – в то время как ее тело желает продолжения. Она прогибается в спине, стоило ему начать вести языком дорожку вверх, и теперь уже пальцы, деревянные и не слушающиеся ее, цепляются за его светлую голову, сжимают пряди в кулаки, натягивая. Он поднимается с поцелуями все выше, обводя языком пространство меж ребер, зубами приподнимая футболку и вызывающе смотря на то, как молочная кожа, девичья грудь не была облачена более – Маринетт была без лифчика. Она густо краснеет, пряча руками грудь, но Кот их перехватывает в запястьях, носом утыкаясь в сладость и сахарность кожи, опаляя ее дыханием и выбивая очередной стон, очередной прогиб в спине и видя, как крошечный сосок твердеет на его глазах, так дерзко и так маняще, что он не может удержаться, и припадает к нему губами, заставляя Маринетт взорваться от новых ощущений, откинуться на подушку и согнуть ногу в колене, приподняться телом на кровати. Его губы мягкие, язык шершавый – он скользит по крошечному соску, в то время, как он легко, чтобы не причинить боли, обхватывает пальцами руки второй, оттягивая его, прокручивая меж когтей, и видя, слыша, как сердце в ее груди отбивает чечетку, а сама грудь наливается судорожно воздухом, что быстро выносится из ее легких, как во время гипервентиляции. Ее легкие ходят ходуном, и Маринетт одно время даже не может вздохнуть, губами хватая воздух, но ощущая, что он растворяется у нее во рту, исчезает, а легкие горят в его нехватке, обжигаются изнутри. Она задыхается, и тем самым чувствует острее прикосновения языка Нуара ко второму соску. Она чувствует, как он впивается в него губами, обводит языком по ореолу и отстраняется, смотря завороженно, как от горячего рта он размягчается, но застывает от холодного воздуха его дуновений, как вновь твердеет, стоит на него слегка надавить языком. - Кот! – Маринетт откровенно просит, прогибаясь в спине и чувствуя неудобство, нарастающее возбуждение внизу живота, что распаляет ее всю, заставляет пылать щеки и гореть глаза, заставляет ноги, доселе желающие лишь сомкнуться в коленях, сейчас разъехаться в стороны. Ее пальцы вновь цепляются за его волосы, и теперь требовательно натягивают пряди, чтобы вновь словить эту мягкость губ на своих губах, чтобы ощутить горячее дыхание у лица, этот наглый язык, дерзкий и острый кончик, заигрывающий с ее нежным и слегка вялым, неумелым. Она чувствует, как коготки скользят по ее талии, как напрягаются нервные окончания под кожей, как они заставляют ее лишь дернуться, втянуть воздух поглубже, но не выдержать и вновь его испустить со стоном, стоит Коту пройтись вальяжно языком по ее груди, задев сосок, вниз, к низу ее живота, где накаляется шар. Шар дикого, пьянящего животного инстинкта, убивающего все ее целомудренное сознание и открывая ей чувства, ранее неизведанные. Он касается языком впадинки ее пупка, словно котенок, лизнув ее, проводит губами дорожку вниз, натыкаясь на резинку домашних шорт, что и ей, и ему кажутся сейчас абсолютно лишними. - Кот, пожалуйста, - ее взгляд - молящий, голос - просящий прекратить, остановиться, пока есть возможность – или уже нет? – а ее тело - отзывающееся на каждое его прикосновение, на каждое дыхание, отдающее дрожью и желанными мурашками. Она дурманит ему голову такой не состыковкой слов и действий, и выбивает поцелуй - после которого, если бы она вновь повторила бы «Не надо!», он бы остановился – поцелуй, после которого она выдыхает в желанном слове. – Не останавливайся… Ее губы, дрожащий голос наконец поддаются телу, желанию, и выпаливают то, зажатые теперь руками в судороге смущения, что она сама хотела, но не желала, чтобы он узнал. Но было поздно. Он усмехается в ее живот, ласково касаясь кожи носом и поддевая черными когтями милые шорты в мелкий цветочек, стягивая с тонких ног их вместе с нежно-розовыми трусиками, отчего Маринетт закрывает руками лицо и сводит колени вместе, пытается отодвинуться в смущении, но он не позволяет, ласково за бедра притягивая к себе и утыкаясь носом, касаясь губами, голого колена. Он видит, как ее ноги расслабляются, и слегка разъезжаются в стороны в пригласительном жесте, но скромном, и приникает к внутренней стороне бедра с поцелуем, выбивая дрожь тела под собой, судорожный громкий выдох и смятое в кулаке одеяло, что сбилось в невообразимое нечто. Он ведет дорожку губами вниз, к самому сокровенному, силясь не сорваться и не наброситься на нее со всем тем животным желанием, что так наглухо и плотно было скованно черным спандексом, принося даже некоторую боль. Это был пробный раз, первый, и он явно не должен был закончиться его безумием, - и даже как самый наглый из всех наглецов, он это понимал, отдавая удовольствие полностью Маринетт, останавливаясь слабым поцелуем у ее лона и чувствуя жар и тряску тела. Чувствуя этот мандраж и предвкушение новых ощущений. Он касается ее губами, нежно, легко, отчего она прогибается в спине, взрываясь миллионами чувств, разрывающих ее изнутри, заставляющих царапать себе грудь, чтобы это все, спонтанное и сумбурное, этот симбиоз, смогло вырваться из нее и так не давило больше изнутри. Огненный шар рассыпается по ее телу, доводя до мурашек, до трясучки, до тихого неконтролируемого шепота с именем Нуара и еще более тихих просьб не останавливаться, которые его кошачий слух улавливает и которым он безропотно повинуется, ставя еще один поцелуй на ней, пробуя ее на вкус и проникая языком внутрь. Она дергается, пытается отстраниться от этих незнакомых ощущений, приносящих лишь удовольствие, но он хватает ее когтями за бедра, оставляя при малейшей попытке дернуться царапины на молочной коже – словно метки, которые, в отличие от шеи, усыпанной засосами, видеть будет лишь она наедине с собой, накрываемая горячими воспоминаниями и окутываемая желанием повторить. Он целует ее вновь и вновь, слабо касаясь языком маленькой горошины, набухающей под его ласками и приносящей его хозяйке самое громкое и горячее удовольствие из всех, будто бы отшвыривая ее в холодную, ледяную воду, и погружая вновь в горячую, создавая жестокий перепад температуры в теле, отрезвляющий и дурманящий одновременно, заставляющий хватать губами воздух, но не чувствовать его в себе, в легких. Заставляя мотать головой в стороны и не видеть ничего даже с открытыми глазами, что завлекла полностью томная поволока разврата, который отражал ее сущность, ее реальные желания. Желания продолжать. Она бьется под ним на кровати, цепляется за его светлые волосы, опуская его макушку ниже и заставляя, буквально крича, прося о том, чтобы он не останавливался, и вновь откидывается на матрас, вытягивается стрункой в позвоночнике, ощущая у себя внутри его мягкий язык и эти целующие движения, которых с каждым разом хотелось все больше и больше. Она теряет себя, свое сознание, откидывая светлые волосы и не зная, куда деть руки. Ее глаза то закатываются от блаженного удовольствия, то распахиваются, опускаются вниз, будто бы не веря, кто приносит ей нескончаемое наслаждение. Она краснеет все пуще и пуще, видя знакомую макушку, но новый поток ласк его языка заставляет забыть обо всем, закусить губу до крови, кусать костяшки пальцев, метаться по сбитому одеялу. Она выгибается в спине, стоило ему, словно от любопытства, слегка прикусить эту розовую горошину, и разрывается от чувств, выплескивается вся, без остатка эмоциями и чувствами, когда он вновь приникает к ней, но уже жадно, надавливая языком и втягивая в себя. - Кот! – она дергается, поддается вперед, игнорируя кровавые полоски у себя на бедрах, отдавая себя без остатка на его язык. Она жмурится, сильно, что есть мочи, до цветастых мушек, ее дыхание спирается в крике, в стоне, полном удовольствия. Она не чувствует себя, но чувствует ласковую ухмылку в ее бедро, и пульсирующие волны наслаждения, бьющие по телу, разбивающие ее сознание. Она глохнет от собственного крика, а ее голова наполняется розовым дымом, таким легким и таким желанным опустошением. Она падает на подушки, выдохнувшаяся и расслабленная, открывает глаза и видит… темный потолок своей комнаты, что не освещен был уже лампой и светом фонаря с улицы. Она втягивает свежий воздух с открытого окна и приподнимается на кровати, взбудораженная, покрасневшая, едва контролирующая себя и свое тело, не готовое еще оторваться от кровати так просто. Она едва различает предметы в темноте, но уже видит, что Кота нет, и не было, видит, что она укрыта одеялом, одетая. - Что? – не веря, произносит Маринетт, резко поднимаясь на постели и осматривая, ощупывая себя, все те места, которых Кот так нежно в начале и так жадно и властно касался в конце, но ничего не находила – ни царапин, ни ощущения засосов на шее - лишь легкий мандраж тела в мелкой дрожи от вопроса, точечно бьющего по проснувшемуся окончательно сознанию. Был ли Кот вообще? - Кот? – спрашивает она в темноту, свешиваясь с кровати и отмечая пустоту комнаты. – Ты здесь? И она не могла понять, отчего тишина, не отвечающая, игнорирующая ее вопрос, так сдавливает грудь – то ли от облегчения, что все это оказалось сном, то ли от сожаления. И тем не менее, она, вспотевшая и взбудораженная, вновь вынуждена подняться по лестнице до своей кровати, падая на мокрую простыню и подушку, как следствие очень бурной ночи и сна, и закрывая глаза руками, с нажимом проводя по лицу. - Чертов Кот! – выпаливает она в темноту потолка. – Приснится же такое!