Здравствуй, это было прекрасное лето

      Здравствуй.       Город душит аномальная теплота – духота, невозможно выдохнуть. Никакой больше синей шапки, никакой толстовки – сдохнуть можно. Настоящее лето. Сколько было таких в жизни? Точно помню – было одно с тобой. До тех пор, пока я не просрал всё. Пока я не стал скотиной и однажды не потерял тебя. Сожалею ли я? Вот теперь – сидя на нагретом крыльце на заднем дворе старого родительского дома, озираясь на округу (ничегошеньки не изменилось, кроме этой аномальной жары), сжимая между пальцами мятую сигарету… нет, не жалею. Но зачем-то всё равно вспоминаю.       Было тоже тепло – начинались каникулы. После всех экзаменов, в ожидании решения колледжей, которые, может, изволят нас принять, мы сидели на этом крыльце. Так же. И в руках у тебя тоже дрожала помятая сигарета – привычка сидеть на своём рюкзаке повсюду, где было недостаточно чисто для твоей великолепной задницы, таки сказывалась. Между нами лежит твоя мятая пачка Мальборо, из которой мои пальцы извлекают очередную сигарету, подкуриваю, хотя курить жарко и неприятно, но ты здесь – сидишь и куришь, и мне тоже, тоже хочется приобщиться, ощутить интимность между нами – в этой лежащей на ступенях пачке сигарет, в том, как ты иногда задеваешь моё колено своим – твои джинсы протёрты, не из-за моды, а из-за бедности. Но я искоса пялюсь на тебя, и ты всё-таки лучше всех. И на кедах три полоски, и даже, может быть, будет дождь.       – Ну, и знаешь, что будет дальше? – как всегда, ты лукаво щуришься. Как всегда, я не показываю никаких эмоций.       – Ничего дальше.       Усмехаешься, давишься дымом. Ты пока ещё веришь, что там, дальше, и правда что-то ждёт. Но я никогда не питал таких надежд.       – Будем супер-крутыми студентами, – потягиваешься, сигарета чуть не выпадает у тебя изо рта, и ты быстро принимаешь прежнее положение, колено стукается о моё. – Будем делать, что хотим. Начинается жизнь, чувак.       Да, а что-то кончается. Даже неудобно развеивать такие наивные, глупые, амбициозные мысли, когда – не пройдёт и месяца – они сами рухнут.       Я молчу. Смотрю искоса, тушу сигарету об крыльцо.       – Ну, чего бы ты хотел, Такер?       – Чтобы ты отъебался от меня со всем этим будущим.       – Не вопрос, – быстрый смех, и твоя рука на моём плече, а губы где-то возле уха. – Но ты можешь пообещать?       Смотрю недовольно. Ты ведь знаешь – ничего никому я не обещаю. И с чего ты думаешь, что должен стать исключением? Но ты смотришь – так пронизывающе, так хитро, что я, сам не знаю, как, поддаюсь, выдыхаю устало:       – Ну, чего тебе? – и отвожу взгляд.       – Да немного, Такер, - опять смеёшься, потом серьёзно, на выдохе добавляешь: – Тебя только.       Я успеваю повернуться, чтобы увидеть твоё лицо, голубые – как лёд – глаза и быстро приближающиеся ко мне губы. После думать выходит хуже. Твои пальцы уже роются в моих волосах, задевают уши, скользят по шее, и рассудок совсем отключается. Оторвавшись от меня через пару минут – надо заметить, весьма головокружительных – снова спрашиваешь:       – Обещаешь?       Отвечаю не я, нет, не разум точно, что-то междурёберное, что-то распалившееся от твоей близости и невероятности происходящего, это что-то заставляет шевельнуться мои губы, дрогнуть язык и сказать:       – Да.       И это моя ошибка. Я не мог ничего обещать. Я прекрасно знал это. Ты же – блять, Маккормик, ты тоже знал. Ты обвёл меня вокруг пальца, ты просто-напросто соблазнил меня. Нет, даже не твоё тело, не похоть во мне дала тебе это ложное обещание. Это что-то давно забытое мной. Надежда. Жажда близости, родственности души и вся прочая чушь, которую я отбросил сразу, как стал хоть сколько-нибудь разумным. А ты – ты всё снова разворошил, ты заставил поверить, что я смогу – пересилить свою чёрствость, снобизм, неверие во всё, что может быть «навсегда». Ты наивный, Маккормик. Я бы никогда не смог. Даже с тобой.       Но у нас было лето. Может, самое счастливое лето за всю мою прошлую жизнь. Мы прощались с детством, гуляли до утра, постоянно были рядом – и всему городу было на это плевать. Да, мы были всё теми же робкими школьниками, и сильно далеко мы так и не зашли. И, знаешь, - к лучшему. Я корил бы себя куда больше, если бы успел причинить тебе больше боли – даже физической. Но мы были до смешного целомудренны. В этом тоже было какое-то очарование. К тому же, всё это было в первый раз. В моей жизни так точно. У тебя было больше опыта на чувства, но, как ни странно, из нас двоих именно ты умудрился не потерять веру во всё хорошее, в эту сраную любовь и вообще в людей. А я – как был недоверчивой сукой, думающей только о себе, так ей, в общем-то, и остался.       Солнце слишком печёт глаза. Закрываю их, представляю твоё лицо. Я давно тебя не видел. Я давно вообще не интересовался, что с тобой. Потому что то лето кончилось, в колледж нас обоих приняли, правда – в разные штаты. Это стало первым толчком – мы разъехались в разные стороны. Писали письма. Созванивались. Сначала – часто и много, потом… Потом я понял. Что лето умерло, и ты в нём – ты, которым я тебя помнил, смешным, прищуренным, обнимающим за шею, гладящим мои волосы, целующим мои губы… Ты остался в том лете. В том лете я правда тебя любил.       Я сижу на пороге один, потому что прошло уже – сколько? год? больше? С тех пор, как я повёл себя, как мудак. Я запутался, затаился. В колледже кипела жизнь, и я внезапно стал частью всей этой жизни. И твоя – далёкая от меня – жизнь показалась мне вдруг такой отстранённой, совсем чужой. Да и ты. Ты мне стал чужим. Ты был прав в своих мыслях, в которых наверняка называл меня грязным ублюдком, не знающим ничего о чувствах, посмевшим сделать тебе так больно. Но разве это не закономерно? Мы оба были далеко, у обоих началась жизнь – вопреки моему убеждению, что у нас впереди ничего не будет. Будет. Только по отдельности. Я виню себя только в том, что мне сразу не хватило смелости сказать всё тебе в лицо. Я молчал – это то, что у меня выходит лучше всего. Я молчал не потому, что не хотел тебе делать больно – я знал, это неизбежно. Я молчал, потому что не думал о тебе. Я скотина, прости меня.       Я встаю с нагретого донельзя старого крыльца, недовольно отряхиваю джинсы, щурюсь на солнце, взглядываю на часы. Пора. Я приехал по делам – надо помочь родителям с ремонтом, повидать сестру, которой, кажется, стало чуть меньше плевать на меня, судя по тому, что она со мной даже поздоровалась. Я приехал не для того, чтобы тебя искать, лезть к тебе с объяснениями, оправданиями… Я прекрасно знаю, что мне нет никаких оправданий. Да и тебе они уже не нужны. Признайся – после мы оба стали наконец счастливыми, оба смогли без зазрения совести погрузиться в свою новую жизнь. Я ведь тоже был для тебя грузом, признаёшь ты это или нет (вероятно, нет). Но мы оба освободились.       – Ну, и знаешь, что будет дальше?       – Ничего дальше.       Маккормик, тебе стоило мне поверить. Хотя я благодарен за всё, что было.       Я оставлю письмо на твоём крыльце, я не стану его подписывать. Я даже буду надеяться, что ты вовсе не станешь его читать. Но я должен. Когда я только вернулся, из машины мне показалось, что я увидел промелькнувшую где-то твою светлую макушку в зеркале заднего вида, но не стал останавливаться. Ты поймёшь, почему. Кроме того, что здесь – мне больше нечего тебе сказать. И ты тоже – ничего не должен говорить.       И всё-таки… Здравствуй. Это было прекрасное лето.       Чья вина, что оно не вечно?