Euphoria

Но я бедняк и у меня лишь грезы, Я простираю грезы под ноги тебе, Ступай по ним легко, мои ты топчешь грезы...

      Как тихие вечера превращаются в хаос из суеты, беготни и беспорядка? Берёте одного излишне агрессивного идиота с явными проблемами памяти, вещи этого идиота, вываливаете их из дорожной сумки ему на голову и наслаждаетесь.       Лео попросту прикрылся книгой, решив, что наслаждаться могут и его уши, а глазам незачем травмироваться, лицезря разгневанного Элиота.       — Ты что творишь?! Эй, я с тобой разговариваю!       — Я занят, не видно, что ли?       — Быстро собрал мои вещи обратно!       — Сам собирай. — Это приказ, чёрт бы тебя побрал!       Со вздохом захлопнув книгу и отложив её на край стола, Лео нехотя поднялся со стула и принялся собирать живописно разлетевшуюся по полу одежду, аккуратно, в меру своих способностей, складывая в стопку. Элиот нервировал одним своим присутствием — застыл поодаль, точно памятник укора, скрестил руки на груди, нахмурил брови.       — Ну и что это было? — не вытерпел он, нарушая повисшее молчание. — Попытка тонко намекнуть тебе на необходимость такой штуки, как своевременное предупреждение об отъезде. А не за час до отхода ко сну.       Элиот гневно фыркнул, но Лео не обернулся, продолжая сосредоточенно приводить одежду в порядок.       — Не так уж много времени нужно на то, чтобы сложить мои вещи.       — А о том, что мне тоже нужно собрать вещи, ты, конечно, не подумал? П      о неловкой тишине, последовавшей за словами, Лео понял: не подумал. Он потянулся к дорожной сумке, уложил одежду, не особо заботясь об образовавшихся складках — мелкая, но хоть какая-то, месть — и отложил её подальше. Соблазн снова вывалить всю одежду на Элиота был слишком велик.       — Ещё что-то? — Лео поднялся на ноги и фыркнул про себя: смущённый Элиот – бальзам на душу.       — Нет, можешь идти и собираться.       — А как же твои книги и прочие вещи?       — Сам положу.       — И даже руки не отвалятся? — ахнул Лео, за что получил чувствительный подзатыльник. Вот вечно с ним так. Может, существуют какие-то методики по развитию чувства юмора? Ну, или хотя бы малейшей устойчивости к сарказму?       На собственные сборы ушло гораздо больше времени. Хотелось взять с собой в дорогу слишком много книг, и для одежды почти не осталось места. А ведь есть ещё такие повседневные вещи, как гребень для волос... Лео вздохнул, и затолкал в сумку ещё одну книгу, решив, что его волосы вполне обойдутся и без расчёсывания пару-тройку дней. Или неделю. Ну, или не обойдутся...       Вопреки словам о сне через час, спустя назначенное время Лео, заправив мешающиеся пряди за уши, убрав с лица чёлку и отложив в сторону очки без диоптрий, валялся на полу, пробегаясь глазами по золотистым от скупого света свечи страницам книги. В отличие от всех, прихваченных в дорогу — похищенных из библиотеки Найтреев – этот экземпляр был новым; от бумаги исходил тонкий аромат чернил и краски. Сон подождёт. В конце концов, кто знает, когда Элиот соизволит вернуться домой. Найтреям принадлежали обширные охотничьи угодья и крупное имение, до которого добираться чёрт знает сколько. Лео никогда не был там, да уже и не шибко-то хотелось, прослушав часовую лекцию о свирепых зверях, обитающих на той земле, о чучелах, которыми заставлены все залы, о своре гончих, которых специально держат на псарне для охоты... Не интересно. Лео не понимал прелести охоты и не хотел ехать в дом, полный трупов. Только безголовые дворяне вроде Элиота могут получать удовольствие от травли собаками лисицы или от убийства медведя. Не ради спасения жизни — ради развлечения.       Осознав, что уже в десятый раз пробегает глазами по одной и той же строке, Лео устроил голову на руках, уткнувшись в локоть лицом — чертовски лень двигаться.       — Эй!       Подняв голову и сощурившись от упавшей обратно на глаза чёлки, он сонно посмотрел на одетого Элиота, залитого солнечным светом. Солнечным?..       — Вообще-то, слуга должен будить господина, а не наоборот, — недовольно бросил он. — Почему ты опять спишь на полу?       — Тебя забыл спросить, — сонно ответил Лео, зевая и протирая глаза. Затекшие руки неприятно покалывало, а в шее что-то хрустнуло, когда он запрокинул голову в попытке размять плечи.       — Мы скоро выезжаем, поторопись.       Поторопись? Легко сказать, когда у тебя болит всё тело, глаза слипаются, а мозг просто отключен. Не стоит, пожалуй, больше сидеть над книгой допоздна перед поездкой куда-нибудь.       Лишь добравшись до мягких сидений экипажа, Лео почувствовал себя вполне счастливым.       — Прекрати зевать, — в третий раз бросил Элиот, отвернувшись к окну. Лео с удовольствием свернулся бы калачиком прямо на сиденье, но экипаж периодически немилосердно трясло, а сломать себе что-нибудь, свалившись на пол, в планы Лео не входило. Ничего не ответив, он спрятался за книгой, начатой вчера ночью — расстаться с ней он так и не смог, пришлось нести в руках. Не так уж страшно, если подумать, не наковальня ведь.       Но вскоре он отвлёкся от чтения. Отодвинув в сторону бархатную занавеску, он смотрел на проплывающие за окном поля. Вскоре пойдёт более дикая местность, на какую стоило посмотреть. Не каждый день увидишь залитый ярким светом лес — сплошной массив деревьев, прорезаемый пыльной полосой-дорогой. Не то, что грязные мостовые города или подстриженные в строгой геометрической форме парковые кусты в академии. Там даже цветы сажают так, чтобы всё друг с другом сочеталось. Такая искусственная красота в первое время немного пугала, но потом Лео вовсе перестал обращать на неё внимание, поняв, что никакая это не красота вовсе. Красота – она вот, совсем рядом, в дикости и естественности. Пожалуй, если удастся выбраться погулять по окрестностям – это будет здорово.       — Элиот?       — Чего? — Лео поймал недовольный взгляд, и только сейчас заметил в его руках книгу — последний вышедший том «Святого рыцаря». Сам Лео закончил его читать ещё неделю назад.       — Мне обязательно сопровождать тебя на охоте?       — Ну да. А что?       — Мы могли бы просто осмотреть окрестности вашего имения?       — Можно прокатиться на лошадях, — Элиот откинулся назад и опустил взгляд в книгу, явно потеряв интерес к разговору. — Если, конечно, ты ещё помнишь, как держаться в седле.       — Да получше тебя.       — Что? Ты-то?       Но Лео уже спрятался за книгой и старательно игнорировал все попытки докричаться. Главное — он получил разрешение на выезд за территорию имения, пусть даже и с Элиотом. Если он не будет выпендриваться, то с ним даже интереснее. Наверное. Может быть.       До имения экипаж добрался лишь к вечеру. Солнце, налившееся багрянцем, неторопливо клонилось к горизонту, окрасив небо и собиравшиеся тучи в ярко-розовый цвет. Дорога совершенно вымотала Лео — от грохота колёс разболелась голова, потому предложение наведаться в конюшню прямо сейчас он встретил без особого энтузиазма.       — Ты же сам хотел, — недовольно нахмурившись, напомнил Элиот, пока уставший Лео выкладывал его вещи из сумки.       — Хотел, но сейчас желание соприкоснуться к любой горизонтальной поверхностью довлеет над желанием лезть в седло.       — А я хочу, и ты поедешь со мной.       — Да кто бы сомневался...       Сполоснув лицо прохладной водой, Лео почувствовал, что к нему возвращается жизнь. Что же, на час-другой его энергии должно хватить, хотя чёртов эгоист мог бы и подумать не о себе хотя бы раз в жизни.       Конюшня встретила резким запахом прелого сена и конского пота.       — Ты специально лошадей по масти подбирал? – поинтересовался Лео, наблюдая за конюхом. Тот закреплял сёдла на двух лошадях — белоснежный конь, беспокойно бьющий копытом в землю, и вороная кобыла, чёрная, как сажа.       — Это — лучшие лошади нашей конюшни, — с гордостью ответил Элиот. Вставив ногу в стремя, он с лёгкостью взлетел в седло. Лео мысленно проклял его и его насмешку – сам он забирался на лошадь с грацией куля муки – всё же холодная водица хоть и бодрила, но отнюдь не наполняла силами.       — Мы же вернёмся к ужину?       — Конечно. Прогулка верхом перед ужином и сном — самое лучшее средство спать, как убитому.       — Ты у меня и так будешь спать, как убитый, если мы вернёмся позже установленного тобой срока, — Лео тронул коленом лошадь, выезжая следом за Элиотом на дорогу. — У меня своё средство — книгой по затылку.       — Не хами мне! Поехали во-он к тому холму, — Элиот привстал в стременах и махнул рукой вперёд, а потом поднял глаза к небу. — Надеюсь, дождь нас не застанет.       Вечерний лес полнился звуками. Холм давно остался позади; высокие стволы деревьев подступали со всех сторон, и сквозь их переплетённые ветви едва виднелась темнеющая серость неба. Лео уже не жалел, что поддался минутному настроению Элиота — синеватые сумерки, обладающие своей чарующей атмосферой, будоражили воображение сильнее любых слов со страниц книг.       Над головами гулко прокатился далёкий рёв грома. Элиот всмотрелся в тёмные клочья неба, будто надеясь что-то увидеть в сгущавшейся темноте.       — Пожалуй, нам пора возвращаться, — проговорил он, разворачивая коня. В сумраке его тёмно-синий плащ, складками ниспадавший на лошадиный круп, казался совсем чёрным. Отчего-то это бросилось в глаза.       Пошёл дождь. Мелкие капли сыпались с неба, как стеклянное крошево, оседали на волосах, на плечах, на гривах лошадей. Лео, чья кобыла вышагивала следом за белоснежным конём Элиота, безустанно вертел головой, стараясь запомнить всё, что видит. Разговаривать совсем не хотелось, да и Элиот хранил непривычное молчание, как во время прогулки, так и сейчас, по дороге домой. Царственное величие устремлявшихся ввысь стволов словно приглушало все звуки и налагало запрет на человеческую речь. Элиот придержал коня.       — Похоже, мы не там свернули, — неуверенно проговорил он, оборачиваясь и бросая взгляд куда-то мимо Лео. — Давай вернёмся.       — А мы что, сворачивали? Да, давай заблудимся — ночью, в лесу, под дождиком, — резко натянув поводья, Лео заставил кобылу повернуть. Та недовольно встряхнула гривой.       — Эй, я виноват, что ли? Я в этих лесах был в последний раз в семь лет, и то с сопровождающими!       — А, так ты потащился чёрт знает куда, без проводника, лишь для того, чтобы... для чего, кстати? – где-то в глубине тёмным огнём разгорался гнев. Обрадовался, называется. Самое время блуждать по тёмным местам, без крошки в желудке и в простой дорожной одежде. Лео даже плащ не прихватил. — Барышень нет, красоваться не перед кем.       — Придурок, уймись! – прикрикнул на него Элиот. — Не умрёшь, помокнув лишний час под дождём. Не сахарный.       Лео поджал губы, но смолчал. Сказать-то он хотел многое, но если Элиот взбесится, то совсем потеряет ориентиры, и хуже в итоге будет им обоим.       Ещё через пятнадцать минут Элиот вновь решил свернуть и пойти южнее. Только вот где юг-то? Солнце скрылось, а других ориентиров Лео не знал, и сомневался, что этот идиот дворянских кровей знал больше. И вскоре он заподозрил, что Элиот водит его кругами, когда взгляд зацепился за особо приметный валун, поросший мхом. Мимо этого валуна они проезжали уже два раза.       Дождь зарядил сильнее. Он стремительно набирал силу, и вскоре с неба полилась сплошная стена воды. Ливневые струи били по спине; Лео не видел ничего дальше своего носа – даже собственные руки, сжимавшие поводья, терялись в серой пелене дождя. Он придержал кобылу, опасаясь заехать не в ту сторону. Холодные капли текли по шее за шиворот — мерзкое ощущение, словно кто-то трогает кожу липкими ледяными руками.       — Лео! — донеслось откуда-то слева. Лео прищурил глаза, но ничего не смог разглядеть, только неясный силуэт. Всё расплывалось из-за очков, но снимать их было опасливо – тогда вода польётся прямо в глаза. — Тебя трясёт.       — С чего бы это, — отозвался Лео, чувствуя, что его и в самом деле немилосердно колотит дрожь. Если вечерняя прохлада была приятна, то холод от потоков воды сковал всё тело. Пальцев он уже не чувствовал.       — Спешиваемся, — будто не расслышав, бросил Элиот. — Ливни никогда не идут долго, скоро дождь должен закончиться.       — А ливни знают о том, что не должны идти долго? — недовольно фыркнув, Лео попытался слезть с лошади. Руки плохо его слушались, и он едва не полетел кубарем в грязь, но вовремя ухватился за луку седла.       — Ты дрожишь, как мокрая мышь.       — Сам знаю, — огрызнулся Лео.       На плечи легло что-то мокрое, тяжёлое, но плотное. Ощупав пальцами ткань, он догадался — плащ.       — Не надо. Я твой слуга, а не наоборот.       — Если ты заболеешь, некому будет выполнять мои приказы.       Раздражённо вздохнув, Лео плотнее закутался в ткань — подклад не успел намокнуть и был вполне сух. Сняв с переносицы бесполезные очки, он убрал их в карман вымокшего пиджака и попытался разглядеть Элиота. Тот поглаживал своего коня по мокрой шее и щурился от стекавшей со лба на глаза воды.       — Извини, что притащил тебя сюда, - проговорил он, встряхивая волосами. Лео обдало брызгами. «А если я?» - подумал он, но приводить свою мысль в действие не стал.       — Ты извиняешься сам, по доброй воле? Ушам не верю, — он сделал несколько шагов в попытке подойти ближе — слышно из-за шума дождя плохо, — и оскользнулся на мокрой земле.       — Видимо, воды в уши много натекло, — буркнул Элиот. — Я серьёзно, между прочим. Я...       — ...не подумал, — услужливо подсказал Лео, встав, наконец, рядом. — Как всегда.       — Не как всегда!       — Ты даже извиниться как следует не можешь.       Чтобы хоть как-то согреться, Лео прислонился к тёплому боку коня. Обе лошади флегматично смотрели перед собой, опустив головы к земле. От их влажных шкур шло сырое тепло. Вот только руки никак не желали отогреваться. Лео любил дождь, особенно такое буйство грозы, когда можно сидеть у камина или у окна с книгой или просто слушать, но оказаться в эпицентре такого ливня никогда не мечтал. И не зря.       На плечи легли чужие руки — руки Элиота, на миг привлекшего к себе. Лео резко отстранился, едва не упав под ноги коню. Вспышка паники оказалась столь яркой, что даже стало не по себе.       — Ты чего? Я всего лишь хотел хоть немного отогреть тебя, — в голосе Элиота послышалось неприкрытое удивление.       — Странные у тебя способы греть, — бросил Лео, борясь с острым желанием натянуть плащ на голову. Он почувствовал себя неловко.       — Эй, не надо искать в этом какой-то скрытый смысл, — а теперь в его голосе появилось такое знакомое раздражение. — Не хочешь — пожалуйста.       Лео оглянулся — Элиот отвернулся, скрестив руки на груди. Какой же он беспардонный. Сам виноват, и ещё обиделся.       Сделав вид, что чужой обиды не заметил, Лео стал потихоньку проклинать того придурка, что сидит на небе и поливает землю таким огромным количеством воды. Почему придурка? Да потому, что природа попросту не может быть столь бессмысленно жестока. Наконец, небо одумалось, раскаялось, и ливень резко стих. Капали редкие капли, но что это такое для насквозь мокрых людей?       Лезть обратно в седло не хотелось, но ещё меньше хотелось плестись пешком, потому Лео не без труда влез на лошадь, цепляясь за седло одеревеневшими пальцами. Он ждал ехидного комментария Элиота, но тот даже не взглянул в сторону своего слуги — просто тронул поводья и поехал вперёд.       Какое-то время они ехали молча; два раза Элиот останавливал коня и осматривался, прежде чем выбрать направление. Вскоре Лео приметил знакомый холм и мысленно обрадовался. Уж теперь-то они точно не собьются с дороги — вот и опушка леса.       — Ты так и будешь молчать? — спросил он, подъезжая ближе, пока лошади не поравнялись.       Элиот продолжил смотреть прямо.       — Отвали.       — Ты ведёшь себя как ребёнок.       — А ты — как истеричная дама. Со спины даже спутать можно.       — Это уже оскорбление.       — Думаешь, я не знаю?       — Что за дурацкие обиды? Я не люблю, когда ко мне прикасаются.       — Мне-то откуда было знать? Ты никогда раньше не шарахался от меня, как от чумы.       — Ты не лез раньше ко мне так внезапно и близко.       — Больно надо было.       Вот и поговорили.       Наверное, следуя голосу логики, Лео должен был чувствовать себя виноватым. Элиот действительно не знал и всего лишь хотел помочь — сам он явно не испытывал особого дискомфорта от дождя, даже руки не дрожали. Но чувство вины упрямо не приходило, зато злость на упрямого, как баран, «господина» расцвела, словно яблоня по весне. Мог бы и сказать: «Извини, не знал», а не строить из себя обиженного ребёнка. Тоже мне, рыцарь, вздумавший побыть добрым самаритянином. Его не просили. Вообще-то, ему стоило хотя бы не подкрадываться сзади. Это было неожиданно. Если бы к Элиоту со спины подошли, то получили бы по морде, и были сами виноваты.       Слуги в поместье забегали вокруг Элиота, словно муравьи. Воспользовавшись моментом, Лео ушёл переодеваться и сушиться. Тарелка горячего супа вернёт его к жизни, и уже тогда можно идти, вправлять кое-кому мозги.       Лео, сняв мокрый пиджак, копался в сумке в поисках сухой рубашки, когда в комнату без стука вошёл Элиот.       — Я за плащом, — бросил он, и застыл, когда Лео обернулся.       — Что?       И тут же сам понял, что. Он совсем позабыл про очки, оставшиеся в кармане пиджака, а слипшиеся от влаги пряди чёлки свисали сосульками и открывали лицо. Лео отвернулся и потянулся к пиджаку. Достав очки, он встряхнул их одной рукой, заставляя дужки откинуться, и стал протирать стёкла сухим платком.       Поднявшись с пола на ноги, Лео вновь оглянулся и обнаружил, что Элиот не торопится покидать его комнату. Чуть прищурив глаза, он присмотрелся к лицу Элиота — щёки странно горели, а в глазах застыл стеклянный блеск. «Чёрт побери...»       — У тебя жар, — проговорил Лео, приблизившись и приложив ладонь к чужому лбу. Вот теперь он почувствовал себя по-настоящему виноватым. Элиот укрыл его своим плащом, и он чувствует себя жутко усталым и голодным, но здоровым, а сам Элиот, такое чувство, едва на ногах держится. — Тоже мне, принц на белом коне. Дохляк.       — Заткнись, — бросил Элиот, но беззлобно. Лео понял, что на него больше не злятся.       — Я позову слуг, чтобы принесли ужин тебе в комнату. Иди и ложись в постель, я позабочусь о лекарствах. Или мне тебя укладывать нужно?       — Я не умирающий, чтобы приносить мне еду в постель!       — Я сейчас дам тебе по голове во-он той книгой, — пригрозил Лео, надевая очки. От него не укрылось промелькнувшее в глазах Элиота откровенное сожаление; не удержавшись, он тихо хмыкнул. — Иди, я переоденусь и приду к тебе. Почитаю принцессе сказку на ночь.       Получив в ухо, Лео понял, что Элиот действительно не умирающий.       В доме поднялась страшная суета — молодой господин болен, спасите-помогите, мы все умрём. Старая служанка спокойно принесла лекарства, просидела с Элиотом всё то время, что он ел, дала ему таблеток, положила на лоб смоченное холодной водой полотенце и чинно ушла. Лео даже уважением к ней проникся — никаких противных сюсюканий и причитаний. Вот что значит опыт.       Почувствовав себя сытым и вполне довольным, не считая горящего уха, Лео потушил все свечи, оставив гореть лишь одну. Его неудержимо клонило в сон, но он стоически держался, видя, что Элиот засыпать не желает, а значит, и слугу от себя не отпустит.       — Ну что, поохотился? — ехидно спросил Лео, склонившись над книгой и пролистывая страницы. Высушенные волосы привычно падали на лицо и на стёкла больших очков.       — Завтра я уже буду на ногах, — ответил Элиот и снял со лба полотенце, как что-то позорное. — Убери это.       Лео без особых раздумий положил полотенце прямо на пол и вернулся к книге. Почувствовав невесомое прикосновение к волосам, он поднял голову и увидел, что Элиот смотрит на него.       — И тебе удобно читать, занавесившись лохмами?       — Это волосы, а не лохмы. Не очень, обычно я заправляю их, когда никого рядом нет.       — Значит, от меня ты по-прежнему закрываешься? Хотя, если ты даже от прикосновений шарахаешься...       — Хозяин должен приказы отдавать, а не слугу трогать, — равнодушно бросил Лео. Ему не нравилась эта тема, и он поспешил переключить разговор на другую. — Я могу почитать тебе, как обещал, может, так ты быстрее уснёшь.       — Да не пытался я тебя трогать, — разозлился Элиот, пропустив предложение о чтении мимо ушей.       — Но именно это ты и сделал.       — Я и сейчас могу это сделать.       — Только попробуй.       — Ты уже столько раз об этом сказал, что у меня возникло ощущение, будто тебе самому этого хочется.       — Да ты с ума сошёл?! — захлопнув книгу, Лео швырнул её на прикроватную тумбу. Проехавшись по ней, книга с глухим шлепком упала на пол. — Оставь свои фантазии при себе!       — То-то ты так разозлился, — хмыкнул Элиот, но его кривая улыбка не могла обмануть Лео — он видел гнев в потемневших голубых глазах.       — Ты бредишь, — догадался Лео. — Я пошёл спать. Читай себе сам.       Он хотел встать с кровати, но его попытку пресекли — на запястье сомкнулись чужие пальцы, удерживая на месте.       — Не уходи.       — Тогда извинись.       — И не подумаю.       — Тогда я ухожу.       — Ты не можешь уйти. Я запрещаю. Ты мой слуга, чёрт возьми!       — Можешь найти себе другого слугу, более послушного, — Лео вырвал запястье и встал. Хватит с него на сегодня нервотрёпок. Всё, чего он хотел — это спать, а не нянчиться с капризными, наглыми, эгоистичными отпрысками герцога.       — Ладно, извини.       — Иди к чёрту.       — Эй, ты просил извиниться, и я извинился!       — Не слышу раскаяния.       — Потому что его нет!       Глубоко вдохнув и мысленно досчитав до десяти, Лео выдохнул, задул свечу и опустился на пол, прислонившись спиной к кровати.       — Я останусь, но разговаривать с тобой не намерен.       — Лео?       Молчание.       — Лео! Твою мать, — выругавшись, Элиот шумно заворочался в постели и вскоре затих, повернувшись спиной. Неужели долгожданная тишина? Лео запрокинул голову, устраивая затылок на кровати. Минут через двадцать можно будет проверить, уснул ли Элиот, и спокойно идти к себе. Снова спать на полу не хотелось, хотелось под одеяло. Всё же жизнь в герцогском доме изрядно избаловала.       Сознание провалилось в темноту. Что-то страшное танцевало перед глазами — жуткое, отвратительное, корчилось и угрожающе извивалось, словно змея. Что-то, вгрызающееся в душу острыми клыками, с которых сочился яд.       Его трясли. Лишь с силой оттолкнув от себя чужие руки, Лео сообразил, что сидит на полу, а прямо перед ним — выбравшийся из постели Элиот. Элиот? Это точно он? Лео протянул руку, касаясь ткани его ночной пижамы, сжимая пальцами плечо. Да, ему больше не снится тот страшный сон. Только что это горячее течёт по щекам?       Элиот потянулся к его лицу. Ему позволили снять очки — и не больше.       — Ты опять кричал, как в прошлый раз.       Лео отодвинулся, встряхнув волосами и обеими ладонями принявшись яростно стирать влагу с кожи.       — Просто сон.       — Подожди, я зажгу свечу.       — Не надо!       Вспыхнула искра; тьма расступилась, развеянная мягким светом золотистого огонька. Элиот сел в изножье кровати, сонно протирая глаза.       — Прости, я разбудил тебя.       — Ничего. Сядь, наконец, мне плохо тебя видно.       Нехотя поднявшись, Лео сел возле подушек. Слёзы текли против его воли, капали с подбородка на руки. Он сам себе напомнил плачущую девчонку, но ничего не мог с этим сделать.       — Не хочешь рассказать, что тебе снится?       — Не хочу.       — Это приказ.       — Да плевал я на твои приказы.       Лео чувствовал, что перегибает палку, но страх, державший его цепкими когтями, расцветший во сне, так и не отступил. Страх непонятно чего — просто страх, коптящий сознание дымом. Может, именно от этого дыма так слезятся глаза?       — Можешь остаться спать со мной, — предложил Элиот. Лео усмехнулся, не поднимая головы.       — Спасибо, что разрешил. Как-нибудь обойдусь без этой привилегии.       — Ты вообще знаешь, когда нужно остановиться? Сколько можно ощетиниваться, точно ёж иголками, когда тебе пытаются помочь?       — Ты всё сказал?       Показалось, что сейчас Элиот не сдержится и ударит Лео — столько эмоций отразилось на его лице: гнев, раздражение, ярость, обида, непонимание. Пальцы Элиота сжались в кулак, и он впечатал его в витой столбик кровати. Дерево жалобно хрустнуло, но выдержало. Лео вздрогнул, представив на месте этого столбика своё лицо — а выдержало бы оно? Разбитый нос — вовсе не предел его мечтаний. Лишь сейчас, взглянув в глаза Элиота, в которых плескалась злость, он почувствовал себя эквилибристом, шагающим по туго натянутому над огненной пропастью канату. И это ничуть не остудило его, напротив – захотелось довести Элиота до состояния бешенства — иррациональная жажда увидеть, как далеко он способен зайти в выплеске своих эмоций.       — Ты. Будешь. Спать. Со мной, — чётко и раздельно проговорил он. — И тебе же будет лучше, если ты сейчас встанешь, пойдёшь к себе, переоденешься и вернёшься.       — А давай ты лучше дождёшься возвращения в академию и постель под боком тебе будет греть какая-нибудь девица, а не я?       А вот теперь он своего добился. Его не стали бить, на него не стали кричать. Просто выволокли за руку из спальни, вышвырнули за дверь и захлопнули её перед самым носом. Глубоко вздохнув, Лео накрыл лицо ладонью, запоздало сообразив, что очки остались в комнате Элиота. А ведь наверняка он вбил себе в голову, что подобное решение как-то поможет Лео. Что сможет быстро успокоить, если снова приснится кошмар, или вовремя разбудить, не дав потонуть в этом ужасе подсознания. Ну что за идиот? Пытается вести себя, как принц, совершенно этого не умея. Ни капли такта.       Ближе к рассвету Лео пожалел о своём упрямстве. Он снова видел дурной сон, видел отвратительные кровавые картины, страстно желал проснуться, и не мог. Сон отпустил только тогда, когда сам этого пожелал, словно вытолкнул на поверхность реальности. И уснуть больше не удалось — Лео бессмысленно метался по постели, и ему казалось, что грудь горит огнём.       Обычно Элиот приглашал его и завтракать, и обедать, и ужинать за одним столом, но сегодня Лео отправился есть вместе со слугами. Он был уверен, что Элиот обиды не забыл. Действительно — не забыл. Слуги сообщили, что господин отправился на охоту и велел ждать его не раньше вечера — понятно, решил выпустить пар, наплевав на болезнь. Забрав очки, Лео закрылся в своей комнате наедине с привезёнными книгами и попытался отрешиться от всего. Получилось далеко не сразу, но вскоре строки затянули, и он с головой окунулся в сюжет, вынырнув лишь тогда, когда глаза перестали различать буквы — стемнело.       Судя по шумным приветствиям, донесшимся снизу, из холла, охота Элиота оказалась удачной. Лео не стал спускаться, справедливо рассудив, что слуг в доме итак слишком много на одного господина.       Неторопливо опускалась ночь. Зажигать свечу не хотелось — Лео сидел на кровати и смотрел, как сквозь невесомые прозрачные занавески льётся холодный серебристый свет луны, белой лилией расцветшей на небосводе. В прошлый раз, после череды кошмаров, он ещё несколько дней боялся засыпать. Не хотелось ложиться и сейчас. Было страшно окунуться в горячую воду сновидений, а потом вынырнуть в холодную зябкую темноту. Если он сейчас вломится к Элиоту, что с ним сделают? Снова выставят? Или Элиот уже отошёл, но гордость не позволяет прийти первым? Или на сей раз местом удара станет не несчастный столбик кровати?       Поднявшись на ноги, Лео покинул свою комнату, осторожно пробираясь в темноте. Заглянув в спальню Элиота, он неожиданно наткнулся на пронзительно-холодный взгляд — Элиот сидел в кресле, держа в руках книгу. Свеча на столе почти догорела; язычок её пламени нервно дёрнулся, когда Лео вошёл и прикрыл за собой дверь.       — Вон.       Ледяной голос Элиота прозвучал так резко и сухо, что по шее пробежал холодок. Стало не по себе — впервые удалось вывести его из себя настолько сильно. Неужели вчера слова Лео так задели его?       У него тоже есть гордость. Больше, чем нужно для простого слуги. Эта гордость вгрызлась в горло, требуя развернуться и последовать приказу — уйти прочь и не заявляться до тех пор, пока Элиот не придёт сам.       — Оглох?       Наверное, со стороны и не видно, ведь большая часть лица закрыта волосами, но Лео застыл у двери в растерянности, не зная, что делать. Он не уйдёт — он слишком хорошо понимал, что обоюдные обиды такой силы способны затянуться надолго. Снова вывести Элиота из себя, чтобы он накричал, швырнул чем-нибудь, получил в ответ, но перестал вести себя как глыба льда?       Хороший хитрый план. Главное — выжить.       Элиот попытался проигнорировать его присутствие и снова углубиться в чтение, но Лео беззастенчиво сверлил его взглядом, пока книга не захлопнулась и не отправилась на стол.       — Бесишь.       — Взаимно.       — Тогда какого рожна ты пришёл?       — Захотел, вот и пришёл.       — Мне снова выкинуть тебя? — Элиот поднялся из кресла, и выглядело это так же угрожающе, как и забавно. Лео фыркнул.       — Попробуй.       Теперь он начинал злиться и сам. Чёртов идиот, разве так трудно перестать гнуть свою линию и просто помириться? Разве не понимает, каких трудов стоило подавить свою гордость и заставить себя прийти первым?       Лёд тронулся и стал таять — в глазах Элиота, скованных холодным инеем отстранённости, вспыхнул гнев. Лео прислонился спиной к двери, всем своим видом показывая, что уходить не собирается, но когда чужой кулак с силой врезался в дерево всего в паре дюймов от лица, не смог справиться с собой — плечи дрогнули, а глаза зажмурились против воли.       — Ты достал, — бросил Элиот, и от него дохнуло жаром ярости.       Отстранившись от двери, Лео увеличил дистанцию между ними.       — Сам виноват. Пора бы научиться думать своей безмозглой головой прежде, чем кулаками махать.       — Пора бы научиться держать свой длинный язык за зубами!       — А я сказал что-то не то?       — Ты ВСЁ сказал не то!       — А что я должен был сказать? «Спасибо, мой господин, почту за честь ютиться в Вашей постели»? — такие заявления взбесили больше, чем ожидание рукоприкладства. Не то сказал, какие мы нежные! — Может, тебе стоит всё же поискать себе другого слугу?       — Заткнись!       Схватив со стола книгу, Лео швырнул ею в Элиота, молясь всем богам, чтобы попасть. Придурок. Боги не услышали, и Элиот увернулся. Тогда Лео сцапал канделябр, но метнуть не успел – его перехватили за запястья рук, с силой сжимая; показалось, что сейчас раздастся треск ломающихся костей — так было больно.       — Успокойся! — прикрикнул Элиот, выворачивая правую руку. Боль ослепила, пальцы разжались, выпуская канделябр. Он упал на пол вместе с горящей свечой; огонёк мгновенно погас, погружая комнату в сумрак.       — Отпусти!       — Ты ещё зашипи на меня.       — Отпусти немедленно!       Опомнившись, Элиот ослабил хватку. Лео отодвинулся, прислоняясь к краю стола и потирая покрасневшие запястья. Кожа саднила. И если Элиот уже, похоже, взял себя в руки, то Лео успокаиваться не собирался. Он же ясно дал понять, что не любит, когда к нему прикасаются, и уж тем более — хватают за руки! Это так трудно запомнить?       — Успокойся, — проговорил Элиот, поднимая с пола канделябр и ставя его на стол. — Зачем ты пришёл?       — Чтобы придушить тебя, — бросил Лео, смыкая пальцы на своём правом запястье.       — Я так и думал.       Словно потеряв всякий интерес к нему, Элиот забрался в постель, повернулся спиной и затих. Немного подождав, с трудом давя в себе страстное желание схватить что потяжелее и опустить на его голову, Лео подошёл к кровати. Он постоял несколько мгновений в раздумьях – продолжить нервотрёпку, или плюнуть, — а затем снял очки, аккуратно опустив их на прикроватную тумбу, забрался под одеяло и уставился в потолок. Засыпать всё равно было страшно.       — Хватит ворочаться, — бросил Элиот сонно спустя какое-то время. — Спи.       — Не могу.       — Можешь. Если приснится что-то дурное — разбуди меня.       Лео повернулся на бок, рассматривая его спину. Он правда верит, что его разбудят? Если он только сам не проснётся от криков. Ещё пожалеет, что позвал в свою спальню. Веки тяжело опустились, навалилась вязкая дрёма. От Элиота пахло лимоном, чёрным чаем и шоколадом, и эти запахи медленно кружились, смешиваясь и окрашивая спокойный сон бледно-голубыми красками.       Экипаж, скрипнув колёсами, остановился у ворот академии. Элиот и Лео, нагруженные вещами, выпрыгнули на дорогу.       — Ты уверен? — спросил Лео, когда они, оставив вещи в соседствующих комнатах, остановились в коридоре. — Мы ведь уже не дома.       — Да ладно. Тебе ведь не снились кошмары всё то время, что ты спал со мной?       — Как-то это звучит...       Элиот мгновенно вспыхнул. Лео с довольной улыбкой любовался его растерянностью и смущением. Он даже весь как-то сжался.       — Я... я не это имел ввиду...       — Расслабься. Ни к чему принимать всё столь буквально.       Но Элиот говорил правду. Совпадение ли, его ли аура тому виной, но дурных снов Лео действительно больше не видел. Он либо проваливался в темноту и проводил в забытьи до самого утра, либо ему снились плохо запоминающиеся, но приятные и совсем не тревожные, сны.       Бросив украдкой взгляд на Элиота, Лео заметил на его лице, вернувшем себе естественный цвет, лёгкую тончайшую вуаль мечтательности, что возникала лишь при игре на фортепиано. Он понял: руки Элиота соскучились по инструменту, ведь его пальцы любили клавиши фортепиано не меньше, чем эфес меча. В комнатах остались не разобранными вещи, но это пустяки — не убегут. Сейчас их обоих ждала музыка. Помещение было залито густым золотом заходящего солнца. Яркие блики играли на чёрной полированной крышке рояля, на белых клавишах, на начищенном до зеркального блеска полу. Всё светилось ярким светом вдохновения.       Лео опустился на сидение рядом с Элиотом. В лучах закатного солнца танцевали крошечные пылинки, завораживающие своим неспешным вальсом.       — Подожди.       Лео поднял голову. Элиот потянулся к его лицу, невзначай коснулся щёк кончиками пальцев, снимая очки, и это лёгкое касание в волшебном золоте умирающего дня показалось таким естественным, таким насущным, как дыхание. Они играли в четыре руки, а пылинки танцевали под их музыку — спокойную, неторопливую, точно осенний листопад. Поддавшись опустившемуся на душу умиротворению, Лео прислонился к чужому плечу. Он смотрел, как Элиот наигрывает что-то одной рукой, беря мелодию из головы, и эти звуки напоминали стук капель слепого дождя — когда светит яркое солнце, но небо проливает свои слёзы.       Слова были лишними, и они молчали. Лео протянул руку, вклиниваясь в чужую мелодию, дополняя её своими нотами. От этой музыки, рождавшейся из-под пальцев, замирало сердце. Ночные кошмары показались нереальной тенью, невозможной в той утопии, в которой они вдруг оказались.       Лео поднял голову, когда Элиот сдвинул в сторону тяжёлые пряди тёмных волос. Он прищурился от неестественно-яркого света. Всё пылает ярче перед самой смертью, даже солнце.       — Ты ведь знаешь, что я — твой слуга, — слова казались чужими, не принадлежащими этому миру, слишком грубыми для игры света и музыки — Элиот продолжал что-то наигрывать свободой рукой.       — Плевать.       Музыка оборвалась на высокой ноте, словно чей-то крик. Прикосновение губ было мягким, волнующим. Что-то вспыхнуло внутри — искра, запылавшая костром эйфории. Плавный огонь, не пожирающий, но согревающий, заставляющий таять холодную маску отчуждения. С самого начала бесполезно было пытаться выстроить стену — Элиот всё равно взял своё, слишком упрямый, чтобы отступить, наткнувшись на преграду, пусть до конца и не осознавая, к чему идёт. — Ты же понимаешь, - чуть отстранившись, но по-прежнему ощущая кожей горячее дыхание, проговорил Лео, — что поцеловав меня, подписал себе смертный приговор?       Элиот смотрел в его глаза, и на миг стало страшно от того, что он увидел в голубых радужках. Он никогда не видел, чтобы на него смотрели с таким... обожанием и одновременной нежностью. Он почувствовал, что вот-вот испортит всё своими словами — просто потому, что ощущал себя неловко.       — Я не так слаб, как ты думаешь, — храбрится, пытается казаться взрослым, а на щеках всё же играет румянец смущения.       Захотел опустить голову, но ему не дали — подняли за подбородок с такой властностью, что он усомнился в своих выводах о неопытности Элиота.       — «... но я бедняк, и у меня лишь грёзы», — тихо процитировал Лео, борясь с приступом острого желания сделать что-нибудь резкое и внезапное. Встать и уйти? Нет. Этого он не хотел. Заставить Элиота покраснеть ещё сильнее? Не в том месте они находятся. Если кто-то увидит... его просто вышвырнуть из дома Найтреев, а у Элиота будут серьёзные проблемы.       — Твои грёзы мои, — ответил Элиот. Не сдержавшись, Лео тихо усмехнулся. Он бы расхохотался, громко, истерично — неподготовленное сознание оказалось переполнено новыми, незнакомыми эмоциями, но ему вовремя закрыли рот рукой. Элиот слишком хорошо знал его.       Успокоившись, Лео опустил со своих губ его руку и уткнулся лбом в грудь, пряча лицо. Как же это страшно – привязаться к другому человеку. Он боялся самого себя, своих странностей, того, куда они могут привести. Он не хотел быть прирученным, как дикий зверь, но Элиот как-то незаметно перешагнул границу, и теперь уже поздно бежать. Но этот страх — причинить боль близкому человеку — слишком ярок, чтобы так просто отречься от него.       — «..ступай легко, мои ты топчешь грёзы».