«Грегор Альбионский» II. Блудница

      Её длиные волосы заплетены во множество тонких кос. Погожим солнечным днём они, по словам мужчин, сияют, точно расплавленное золото, стекающее по оголённой спине. У неё голубые глаза, тонкий нос и красивые черты лица — всё это, наверное, первые и последние подарки отца-аристократа, лет семнадцать тому назад обрюхатившего наёмную швею и со смехом прогнавшего некрасивую, почти нищую женщину за дверь.       Повзрослевшая дочь той швеи умеет красиво говорить и немного читать, чуть-чуть пишет да так соблазнительно прогибается в пояснице, что горло пересыхает даже у мужеложцев.       Она проводит дни в маленьком парке. Завлекает мужчин мелькающими в разрезах платья бёдрами, пленяет мягкой округлостью грудей, до боли стянутых корсетом и оттого сильнее выпирающих над глубоким вырезом.       Она привыкла к сальным шуточкам, не морщится от запаха пьяных тел, не вскрикивает и не плачет от хлёстких ударов или скотских ласк; может сладко стонать, губами вытворяет чудеса и стоит совсем недорого... Потому и прозвана Монеткой из Старого квартала.

***

      Она шлюха и смеётся, с кошачьим изяществом выгибается в охочих до красивого тела руках. Горячих и жёстких, будто каменная печка. Вывернувшись из объятий, тянет к кровати да глядит прямо в лицо распалённому бесстыдными поцелуями мужчине. Радужка глаз у него серая, тёмная, будто дождливое небо.       Красив незнакомец, красив. И привлекателен, и молод, и страстно-нежен. Редкое сочетание, когда столько пылких и ласковых парней полегло в бою против Тени, оставив городу лишь дрожащих от мужской немощи стариков.       Монетка прижимается к оголённому торсу жарко, тесно; кончиком языка проводит по светло-розовой полосе шрама на татуированном плече. С шаловливой улыбкой вскидывает подбородок, снова перехватывая взгляд, когда намозоленная рукоятями меча и кинжалов ладонь задирает ей юбку.       — Шлюхи даром не обслуживают, мой милый.       — Я заплачу. Дам даже больше, — слова, в которых прорезается хрипотца вожделения, чуть горчащим медом льются ей в уши, пока мужчина гладит её бедра и короткие волоски пониже пупка. — Почему ты ушла, Элиза? Почему ты ушла, если меня любила?..       Монетка никогда не называет тем, кто покупает её тело, настоящее имя. Она давно разучилась удивляться и согласна отзываться на любое прозвище, данное богатым господином, пока он платит и с отчаянием узнавания перебирает мягкие золотистые локоны, обрамляющие лицо.       Незнакомец приходит не впервые. Спит с ней, оставляет монет вдвое больше нужного и ещё долго с утомлённой нежностью накручивает на пальцы длинную, чуть вьющуюся прядь у её виска. Целует прикрытые веками голубые глаза.       — Потому что шлюхи любят одни лишь деньги, глупый, — она повторяет это не раз, не два, не только ему и, кажется, будет твердить всегда.       Потом утягивает на кровать, обвивает руками, целует, трётся бедрами и делает всё, что должна знать шлюха. Перед прощанием на очередное «Почему?» отвечает теми же почти заученными словами, пряча в худой кошелек приятную тяжесть золотых монет.

***

      У неё целый гардероб красивых платьев из шёлка, ласкающего кожу точно касания любовника, тяжёлого бархата, торжественной парчи, прозрачного шифона, невесомых кружев. Некогда прослыв беспризорной шлюхой из Старого квартала, вплетает в косы толстые золотые цепочки с каплями драгоценных камней. Урождённые аристократки из Мельничного Поля завистливо кудахчут, стоит мимо них пройти хозяйке роскошного особняка (когда-то принадлежавшего самому мэру!).       Она выводит на надушенных листах каллиграфически ровные буквы и бегло читает уже на нескольких языках.       Она могла бы стать самой дорогой и самой красивой куртизанкой в истории продажных страстей, не возглавь уже список состоятельных и завидных невест Нью-Глушвиля.       Она получает десятки писем с приглашениями на балы и тайные свидания. Может быть разборчива в выборе кавалеров для одного лишь танца, ни слова не говоря о постели.       Монетка из Старого квартала, которую нынче не узнала бы даже мать, владеет тремя экипажами и получает написанные королевской десницей письма ровно дважды в месяц. Во вторую и четвёртую субботы. Поутру.       Грегор Альбионский, поднявший её из грязи до небес, всегда пишет ласково и обращается как к старому другу. Строка за строкой вьются непринуждённые рассказы о буднях королевского двора, заседаниях совета, каких-нибудь посещённых самодержцем городских праздниках. Иногда мелькает словцо-другое про его очередную любовницу.       Наверное, та златоволоса и — непременно! — голубоглаза.       Грегор пишет с достойной всяческой похвалы регулярностью, никогда не задерживает появление скреплённого королевским сургучом конверта. И женщина надеется, что он не знает, как ещё с вечера его маленькая Монетка отпускает слуг, бродит по бесконечно-огромным пустым покоям особняка, исступлённо мнёт меж пальцев кружевные оборки платья. Как с глухими стонами, будто слепая, запускает пальцы в густые волосы, чтобы на ощупь выпутывать блестящие цепочки, тончайшие сеточки и горящие рубиновым огнём каменья. А потом швыряет их об пол.       Она надеется, что слуги, приходящие через три часа после гонца с письмом, умеют молчать о покрасневших глазах, припухших веках и слипшихся ресницах. Ведь король, переборов себя и придя в жилище протеже, встревожится, моргнёт и отвернётся при виде разбросанных по столику изумрудов и груды сорванных с вешалок платьев перед распахнутой дверцей шкафа. Поймёт вдруг с пугающей ясностью, что Монетка, учившая его истинам о продажной любви, проклинает свалившееся на неё богатство.       Ибо подняв на целую гору сокровищ, так щедро одарив способную любить только золото шлюху (и не в силах дать что-то ещё!), Грегор Альбионский давно перестал приходить в старый особняк мэра.       А она ждёт если не его, то писем, давится невысказанными словами, как удушающим ядом. И боится писать о терзаниях сердца, чтобы не получить с ответом полный золота кошель. Тяжёлый будто прощание палача.       По-прежнему плачет, читая о новой королевской потаскушке, чьи косы подобны золоту, а глаза — синеве неба. Раз за разом пытается заставить себя поверить, что ни любить, ни плакать, ни тосковать о невозможном и упущенном шансе сказать «Люблю!» затасканные шлюхи не умеют.

***

      Слуги молчат, но Грегор Альбионский, дважды в месяц получая ответы по воскресеньям, запирает дверь кабинета и подолгу глядит в окно на крыши Старого квартала. Иногда медленно проводит по листу пальцами, пытаясь отыскать волнистый след хотя бы одной слезинки. Но не найдя, вспоминает, что шлюхи не умеют любить. Тогда король хмурится, отпирает дверь и приказывает отправить в Мельничное Поле какой-нибудь красиво сверкающий браслет или книгу в роскошном, инкрустированном сапфирами переплете.       Потом, терзая челядь нерешительным молчанием, тихонько добавит:       — И той, другой... Которая во дворце... Передайте кошелёк. Пусть тоже что-нибудь купит. Я сегодня не приду.       — Будет исполнено, — вышколенный камердинер поклонится. — Что-нибудь ещё?       Герой Альбиона опустит взгляд на зажатое в кулаке письмо и побледнеет едва-едва.       — А в кабинет притащи вина. Покрепче, — он вздохнёт, затворяя дверь. — К ужину я тоже не спущусь.