слоник

Чонгук крупно профейлился со своими чувствами. И не потому, что девушка, которая ему нравится, не отвечает взаимностью, не потому, что у неё есть парень и даже не потому, что она лесба. Просто эта девушка немного Ким Тэхён – ебанутое существо, свалившееся с Луны наподобие того персонажа из детского мультика, секс-машина и просто одногруппник Чона, который сводит с ума одним только взглядом, доводит до Гонконга высунутым языком и заставляет фейспалмить, когда морозит херню наподобие «классные носки, я бы натянул». Но это ещё куда ни шло: он сверкает коленками, по-блядски облизывает губы и постоянно совершает поползновения в сторону макнэ, который вроде и не против, но когда хён так смотрит, хочется зарываться глубоко под землю, потому что как-то пристально и совершенно не по-братски. Так, как Чонгуку, может, и не хотелось бы, если бы внутри каждый раз от этого не появлялись искры, а дыхание не перехватывало как-то слишком неожиданно. А так как фансервис Тэхён применяет к нему чуть ли не 24/7, то не хотеть этого становится почти невозможно – потому что практически заменяет кислород. Тэ по-детски строит глазки и улыбается квадратно каждый раз, когда Чон не в настроении, пытается пощекотать его или же просто пошутить, хотя и получается не всегда нормально, но младшему нравится даже так. Может, он просто привык, а может ему просто нравится, что старший всегда рядом, поддержит, поймёт, развеселит, иногда согреет, когда очень холодно. А ещё просто возьмёт за руку и прошепчет тихое: «люблю», так, что никто не услышит. Гук, конечно, поначалу воспринимал это, как нечто братское или же просто как старший младшему. А однажды это отпечаталось где-то в груди. Потому что Чонгук, кажется, влюбился. Он и сам не понимает, как выводит отрывистыми линиями в блокноте линию скул, прорисовывает аккуратный нос с родинкой на кончике, мажет карандашом по невообразимо красивым губам и вырисовывает правильные дуги глаз. Тэхён в профиль, Тэхён в анфас. В полный рост, в сидячем положении, лежащий Тэ, Ким после душа. Сонный, улыбающийся, немного грустный, уставший, хмурящийся и просто в состоянии «человек-молекула» или «error#404». Альбом, буквально посвящённый четыре-дэ тушке, который содержит самые разнообразные эмоции, позы, цвета волос, стили одежды. И количество одежды тоже разное. Это похоже на некую одержимость одним человеком, оттого и пугает, потому что Чонгук никогда не приписывал себя к сталкерам и не являлся им. Просто так получилось, что Тэхёна слишком много в его жизни, в мыслях, в сердце. Теперь ещё и в блокноте, и в отдельной папке в галерее телефона. Заебись, приплыли. Чон Чонгук – главная фанючка КимТэ. Даже забавно как-то. Всё становится слишком сложным, когда старший решает однажды залезть к макнэ в душ ради экономии воды и времени. И делает это настолько непринуждённо и без задней мысли, будто они так каждый день делают. Только у Чона не каждый день на парней встаёт и уж точно не каждый день он видит абсолютно голого хёна. В смысле даже не в трусах и не в полотенце. Вообще без всего. Чёрт. После того случая Чон в душе не задерживается дольше, чем на десять минут. Потому что ему хватило этого «потри мне спинку» или «Гукки, тебе помочь?». Нет, нет и ещё раз нет. Потому что мозг упорно фильтрует эту фразу не в то русло, отчего как-то совсем херово получается и хочется взвыть в голос, чтобы хён уже отъебался, ибо всё хуже, чем ужасно. Сейчас младший сидит и вспоминает это, как страшный сон. Очень мокрый, самый любимый, но всё же страшный до невозможности, потому что выдаёт с потрохами и мешает нормально соображать. С Тэхёном это вообще становится невозможным, на самом деле, но пожаловаться некому – Намджун поржёт, Юнги пошлёт, Хосок охуеет, Чимин лишь одобряюще похлопает по плечу, Джин откормит от греха подальше, а служба доверия даже не возьмёт трубку. Чон уже пытался. Руки сами тянутся к карандашу, делают пару набросков на одном из последних листов в блокноте, выводя прямой, подтянутый силуэт парня. Чонгук, недолго думая, тяжко вздыхает и прикрывает глаза, воспроизводя все мельчайшие детали в голове. Судорожно губы кусает, потому что эта картина каждый раз пробуждала в нём дикое, едва преодолимое желание прикоснуться, почувствовать каждый плавный изгиб тела рукой, попробовать песочную кожу на вкус и припасть к ключицам. Как только на бумаге появляется грифельный торс, макнэ не сдерживает своё желание и прикасается хотя бы к такому варианту. Очерчивает тазобедренные косточки, подтянутый живот и спускается заточенным кончиком ниже, прорисовывая сочные бёдра и невообразимо острые коленки, на которых хотелось бы оставить парочку влажных и горячих. Припадает карандашом к плавным линиям сильных и крепких рук, оставляет пару штрихов на тонких пальцах и касается едва весомо тонкой и желанной шеи. Самым сложным и постыдным, пожалуй, было дотронуться до члена, описать на нём каждую венку, обвести головку. Младший прикусил внутреннюю сторону щеки за желание скользнуть по столь интимной части языком и почувствовать рукой пульсацию, но даже несмотря на столь зудящую мысль, всё же, ещё один из многочисленных портретов был написан, пусть на скорую руку и немного неряшливо. Однако Чон так устал от этого, что, запихнув альбом под подушку и засунув наушники в уши, провалился куда-то в темноту. Тэхён, честно говоря, та ещё мелкая пиздень, которая любит совать нос не в свои дела и рассматривать всё, что плохо спрятано или не там и не так лежит. Вот и сейчас, заглядывая в комнату, где уже довольно посапывал Гук, он увидел, как из под подушки что-то выглядывает. И каков был его ахуй, когда он обнаружил там альбом. С его изображениями. Более сорока вариантов. Последний – самый интересный. А Гук не совсем пиздюк, как оказалось. Ким, не сумев сдержать какой-то маниакальной улыбки, посмотрел на макнэ. А затем сделал, кажется, совершенно непоправимое. Брюнет проснулся как-то очень резко – буквально с места подорвался, потому что во сне куда-то упал, да. Потёр глаза в полусонном состоянии, оглядел комнату, пока причмокивал после осознания того, что жив. А затем раскрыл глаза так, что они резко стали ну совсем не как у среднестатистического корейского подростка, если только под ЛСД. Потому что он увидел свой альбом раскрытым на последнем рисунке. А вместо полового органа там красовался… слоник. Младший в шоке и очень злится, просто до невозможности, потому что ну что за пиздец? Он рисовал это от души, со всем своим возб.., кхем, интересом к данной работе, а тут её нещадно испортили жителем Африки. А затем Чон заметил торчащий краешек стикера, на котором чёрном по белому было написано: «У меня не настолько маленький. Поэтому я решил прикрыть ЭТО слоником». Чонгук жаждет убивать. *** День не задался с самого начала, потому что Чона разбудил не будильник, а гогот Хосока, очень бурно обсуждающего что-то с Чимином. И ладно бы, если просто поднял – так ещё и на двадцать минут раньше положенного. Макнэ нехотя поднялся с кровати, что-то буркнул старшим, пока плёлся на кухню, успел испугать Намджуна, потому что был похож на алкаша-затворника, да и в целом чувствовал себя паршиво. И раннее пробуждение – не единственная причина. Тэхён знает. Знает о том, что Чонгук постоянно рисует его, и наверняка он уже догадался, что у младшего не всё в порядке с головой и чувствами. Однако он либо не захотел придавать этому значения, поэтому вёл себя почти как всегда, либо он что-то задумал. И Гук больше склонялся ко второму, потому что количество фансервиса увеличилось, кажется, вдвое. И весь он каким-то магическим образом тушку младшего обходил стороной. Страдали все: и Хосок, хотя ему даже нравилось , чего скрывать, и Чимин, с которым постоянно перепалки, но «он такой пуся, что невозможно устоять». Под раздачу попал даже Юнги, который весь такой свэг, а на деле смущается, как будто ему интим на сцене предлагают. Хотя, возможно, так оно и есть. Бесит. Вместо того, чтобы пойти тренироваться перед предстоящим концертом, их загнали в небольшой спортзал. Для чего и зачем – знали только два человека: Сталин и Бан Шихёк. Однако Чонгуку было настолько плевать на всё, что он просто пришёл, увидел на полу огромный синий мат, натянул на голову капюшон и плюхнулся на него, чтобы доспать свои законные двадцать минут, пусть и под звуки Хосока и его топот, под тоненький смех Чимина, стук мяча и голос Тэ. Такой глубокий и басовитый, что если бы Чон умел рисовать звуки – обязательно перенёс бы рычащие нотки на бумагу. Однако сейчас он на хёна зол, и не потому, что он испортил рисунок, залез в чужие вещи и даже не скрыл следы с места преступления. Его просто не бывает рядом, когда так хочется. Он ограничивает себя от макнэ и просто в наглую издевается над ним, когда шутит или «чисто случайно» сталкивается с ним нос к носу в коридорчике общежития. Ещё и дышит так неестественно часто, будто сорваться хочет и еле сдерживается. И это одновременно пугает и... радует? У Тэхёна жопа ищет приключений, да и с Хо он уже порядком устал гонять мяч. Парень он, конечно, весёлый, да и фамилия у него Чон, и брюнет он тоже. Только совсем немного не Чонгук и орёт слишком пронзительно и громко, отчего в радиусе километра включаются сирены на машинах. Он успел потыкать младшего в бока, подуть ему в ушко, на что тут же посылался туда, куда обычно посылает Шуга. Даже попрыгал на мате, чтобы тот, наконец, обратил своё царское внимание на такого йобля, как Тэ. Однако все попытки не увенчались успехом, и это не могло не расстраивать Кима, на что он уходил бурчать к Юнги, который сидел и что-то искал в телефоне. А пока уходил, заметил огромный такой мяч, и нога сама собой пнула его в сторону Чонгука. Чон в последнюю секунду успел открыть глаза и защитить свою тушку руками, потому что мяч летел прямо в голову. А затем он услышал звонкий и заливистый смех Тэхёна, который просто приветливо махал ему ручкой. - Ким Тэхён, ты сейчас опиздюлишься, - говорит Мин, наблюдая за тем, как резко стартует с мата макнэ, да так, что у него телефон вываливается из кармана. Смех не прекращается ни на минуту, только старший быстро вылетает куда-то в коридор, спасаясь от великого эль Гука, который сожрёт и не подавится даже, а бежит он как пуля – ещё немного и на вылет. Судорожно соображает, куда ему бежать, а затем резко сворачивает в хранилище с матами и едва успевает прыгнуть на один из них перед тем, как его схватят за шею и начнут душить. Чонгук весь красный, злой, готовый крушить и кромсать всё, что хоть как-то связано с Тэ и хоть как-то на него похоже. А когда нагоняет его в подсобке, то скалится хищно и дверь запирает на замок. Ну всё, пизда котёнку – ссать не будет. Старший в глазах Гука выглядел сейчас маленьким беспомощным существом, которое думает, как бы ему избежать смерти. Но макнэ будет непреклонен, потому что натерпелся, потому что жаждет крови и мести. Уже останавливается прямо рядом с Тэхёном и ухмыляется. А потом азарт в глазах появляется у хёна. Ким валит младшего рядом с собой и наваливается сверху, смотрит в глаза и довольно лыбится, как Чешир. Это он здесь охотник, который ловко загнал свою добычу прямо в клетку, и сейчас собирается разделаться со слишком смелым кроликом. Впивается в губы напротив грубовато и жадно, так, как давно уже хотел сделать, да только за неимением возможности и мантии-невидимки этого не происходило. Однако сейчас можно всё, потому что они наедине. И их никто не хватится искать. У Чонгука тысяча фейерверков перед глазами, когда язык хёна проникает внутрь и встречается с его, а затем сплетается во влажном танце. Младший хватается за кофту, чтобы хоть куда-то деть разрастающуюся бурю в груди, и стонет сквозь поцелуй, потому что ему не просто хорошо – он с ума сходит. Хватается второй рукой за шею хёна и притягивает ближе, чтобы запустить в самое сердце, чтобы не отпускать никуда, потому что нереально хорошо – даже в рай собираться не надо, ведь Чон уже там. Отвечает на поцелуй несмело, боясь спугнуть, однако с каждой долей секунды всё больше входит во вкус и уже сам покусывает чужие губы. Только вздрагивает, когда ощущает, как тёплая ладонь поглаживает уже возбуждённый член сквозь ткань спортивных штанов. Лишь ноги в коленях сгибает и разводит чуть шире, чтобы старшему было удобно, а тот лишь улыбается сквозь поцелуй и развязывает верёвочки, чтобы приспустить с бёдер макнэ ненужную в данный момент одежду. Когда рука Кима уверенно обхватила головку члена, чтобы распределить проступившую уже смазку, то Гук едва ли не спустил прямо в руку своему хёну: лишь губу закусил и в спине прогнулся от нереальных каких-то ощущений. Руки предательски дрожали, цеплялись за русые пряди, пока Тэхён уверенно, но ещё пока медленно надрачивал Чону, целовал отрывисто, чтобы слышать, как стонет под ним младший. А затем шепчет на ушко, просит, чтобы брюнет смочил получше пальцы, просовывает два в горячий, податливый ротик и тут же встречается с юрким языком. Чонгук примерно понимает, к чему всё идёт, но соображать не получается от слова «совсем», поэтому он лишь делает то, что ему говорят, ведь иначе будет хуже, так? - Хён, я сейчас… - голос хрипел, а глаза умоляли сделать всё как можно скорее, однако Тэ лишь сжал член у основания и протолкнул первый палец внутрь, заставив тем самым своего тонсена буквально вскрикнуть от такого контраста ощущений. Он чувствовал, как внутри него находится если уж не совсем Тэхён, то хотя бы его маленькая часть, которая двигается внутри, разминая тугую мышцу. Ким и сам едва сдерживался, потому что порозовевшие щёчки Гука, его искусанные, блестящие от слюны губы, сбитое дыхание и широко разведённые ноги – картина маслом, которую, если бы он умел рисовать, обязательно запечатлел бы. Он чуть ли не до крови кусает нижнюю губу, когда входит в дрожащее тело двумя пальцами и начинает двигать ими, крадёт стоны удовольствия и боли из груди младшего, пока свободной рукой пытается стянуть с себя трико и освободить уже пульсирующий от возбуждения, стоящий колом член. Когда пальцы покидают тело, Чонгук облегчённо выдыхает и смотрит в глаза хёну, который медленно наклоняется и целует в губы нежно и мягко, будто извиняясь заранее. А затем Тэхён смазывает член слюной и приставляет головку ко входу, с какой-то издевкой на лице говоря: - Сейчас, Чон Чонгук, вы на себе почувствуете величину моего слоника. Был бы Гук сейчас полностью одет и не возбуждён до того, что сейчас изнутри взорвётся, то он бы оценил шутеечку и даже посмеялся бы, хотя он сейчас, в принципе, даже улыбается, вспоминая то хуёжество в своём блокноте. Однако становится не совсем до смеха, когда Ким осторожно и медленно начал входить в тугое колечко мышц, заставляя искры из глаз младшего сыпаться направо и налево. Чонгуку неприятно, откровенно говоря, больно, аж пукан горит, однако он отчаянно пытается хоть за что-нибудь ухватиться, чтобы вынести это. А затем стонет, когда одним резким толчком Тэ задевает какую-то точку внутри. Внутри Чона так узко и горячо, что опция «думать» отключается сама по себе, так что Тэ набирает темп, толкается в тонсена грубо, с остервенением, уже совершенно не сдерживаясь и не отказывая себе в удовольствии одержать верх над «золотым макнэ», который так неприлично вдыхает воздух, облизывает и терзает порозовевшие губы, цепляется руками за край мата и стонет, стонет, стонет. Русый хватается ладонями за талию и насаживает Чонгука на себя быстро и рьяно, сам уже рычит от того, как сейчас ему хорошо и классно. Лоб уже покрыт испариной, а боль давно сменилась одним лишь удовольствием, которое граничит непонятно с чем, но тоже приносящим счастье и лишь приятные ощущения. Брюнету просто нереально от того, что самые глубокие и пошлые фантазии сейчас сбываются, освобождая разум от всех мыслей, оставляя в теле приятную слабость и дрожь. Чон чувствует, как вот-вот уже не выдержит и просто кончится под Тэхёном, который приподнимает его в последний момент, устраивая на своих коленях, и целует, обхватывает рукой член и дрочит отрывисто. Младший заходится судорогой и обмякает у Тэ в объятиях, чувствует, как совсем ослаб и потерялся где-то в этой маленькой, пыльной подсобке. А ещё чувствует, как внутри него разливается горячее семя любимого хёна, который мягко чмокает в лоб и улыбается устало. Им сейчас явно нужно будет отдохнуть часок другой. - Знаешь, хён, - Чон сглатывает и кладёт голову на родное плечо, а затем хитро улыбается. - Не такой уж и большой твой слоник. *** Почему Чонгук такой заёбанный – никто не спрашивает. Почему Тэхён такой мёртвый – никто не хочет знать. А где они были так долго – никто даже не интересуется. Юнги уже хочет провести воспитательную беседу о том, что нельзя быть таким долбаёбом по жизни, и высказаться по поводу того, с кем он вообще свою жизнь связал. Однако его никто не слушает, по крайней мере, младшие. Лишь устало падают на тот самый синий мат и глаза блаженно прикрывают, потому что хорошо. У Чона до сих пор дрожат пальцы на руках, а ещё он весь сейчас такой мягкий и чувствует себя легко, будто только что на небеса поднялся за то, что такой охуенный. Чувствует, как на него наваливается наглая тушка и обнимает, прижимается и лишь облегчённо вздыхает. А затем сплетает пальцы свободной рукой с Гуком и улыбается лениво. - Знаешь, ты такой душка, когда злишься. - Хён, заткнись. Они уже не обращают внимания на ржущих Чимина и Хосока, не слышат, как бранится Мин и как не понимает ничего Джин. Им просто сейчас очень хорошо и тепло рядом, так, как, в общем-то, и должно быть. Чонгук чувствует, как где-то в районе сердца начинает приятно щекотать и греть, когда Тэхён утыкается носом в прикрытую синей материей толстовки шею и вдыхает поглубже запах родного тела, который уже ничем не перебьётся и ни с чем не спутается. И так нереально и круто может быть только с одним человеком. Правда, он больше не человек, а Лунтик, который натягивает под охуенные кроссы какие-нибудь смешные носки, квадратно лыбится и излучает тепло. И который сейчас шепчет скромное и тихое, которое едва различит, но каждой клеточкой прочувствует макнэ: - Люблю.