Никто

«Раайвис, — свистящие голоса доносятся из-за зеркального полотна. Ты их слышишь, тряпка, я-то точно знаю. Ты всегда их слышал, сколько бы лет не прошло с тех самых пор. — А я тебя виижу! Хахахаха!» Темная комната, наполненная зеркалами под завязку. В каждом из них — осколки воспоминаний; спрятанные в полутемных бликах от одинокого окна (его выбил Брагинский, когда тебя покинули) — а ты ищешь. Вновь и вновь плюешь в колодцы прошлого, пилишь опилки острым взглядом. Кто же пропал за рамой? «Ку-куу!» — испугался. Трус. — Ч-что здесь? К-кто ил-ли что ты? — ты открыл свой поганый рот, ха! Вот умора, ты умеешь говорить! Хотя нет, не верно…ты же блеешь, как овечка; ты не достоин даже звания «барана». Подкаблучник. Темные портьеры, пыльные полки, половицы без лака — не ценишь ты свой угол, Шавка. Хозяин не простит такой дерзости к своему особняку. Никому не простит. Особенно тебе. Ты вытираешь лишь зеркала: одно, два, три…семь? Хох, да ты излишне самовлюблен. Идиот в горящей шапке. «Вор!», «вор!», «вор!». Ты зажимаешь уши руками, чтобы не слышать голосов. Отлично, значит и закрывающийся замок ты упустишь. Как примитивно, а я-то считал тебя умным. Шавка по крови, оставшаяся ею даже сейчас. Примитивщина. — Райвис, ку-ку! — твой сдавленный крик глушит моя широкая ладонь. Рывок-второй (да ты развиваешься на глазах, шавка), ты вырываешься, стараясь не дать мне заломать твои хрупкие кисти. Желание твое — закон. Рук я не трону. Сейчас. Оглушительно трескается зеркальная гладь, вырывая из плена теней мое тело. Больно, но чувство жизни затмевает потертые скулы (я не стесняюсь терпеть боль наедине, я не боюсь гнева Брагинских — ни один не способен помешать мне). Твои зрачки расширяются, поглощая радужку. Не веришь глазам? Очень зря. Ты дрожишь от холода и от колкости битого стекла. Позволь мне побыть экскурсоводом по залам твоей памяти. — Здравствуй, Райвис, — у тебя тонкий голос, я знаю, ответь мне. — Сегодня я — твой гость. Ну же, прими меня, будь хорошей нацией, — ты всхлипываешь, обмякая и прекращая вырываться. Хороший песик. Слушайся Хозяина. Иначе он накажет тебя — и холодные блики осколка станут добавкой в твое рагу. Или железом насытится твоя крайне мерзкая кровь. — Гто фы? — оу, теперь мы перешли на «вы»? Как мило для такого тупицы. Раз ты никак не вспомнишь, то я могу прочистить тебе мозги. «Угадай». Крик снова глохнет в тканях моей руки — осколок впивается в бедро. Ничего не напоминает? Да. Это оно. Вторжение Тевтонского ордена. Принесение твоих язычников в жертву, ради очищение крови людей — а их так долго искали! Ты признался нескоро — хоть Гилберту незнакома Инквизиция, но палачи его в «святом огне» тебя сожгли. Горячим клеймом отметили твое положение, Шавка; на теле — крестом, в душе — распятием. Второго осколка недостаточно, да и руки заняты твоими связками. Пора из тебя их вынуть — и ты замолчишь на века. Шавке не в пору тявкать громче горнов битв. С полки падает книга…за книгой — полка…и — легким движением — шкаф. Поперек туловища — как удобно. Может, ты вспомнишь быстрее? — Зачем? — ты шепчешь. Зачем? Ха-ха! Задай вопрос другому! К примеру…твоему сумасбродному соседу. Ивану Грозному, указавшему на тебя перстнем. Приказ? Да. Осколком прикалываю рукав твоей формы к половице. Руки…мешают. Одна нужна мне, но вторая лишняя. Хруст и сдавленный крик — разве не так поступил с тобой Иван? Тяжелое дыхание и стенание сквозь слезы. Тебя успокоит поцелуй? Мягкий поначалу, но превращающийся в жестокую бойню: покусываю твои губы, пусть кровь и горчит на языке, твоя спина вдавлена в паркет мной и шкафом, рука плетью лежит вдоль корпуса, а вторая старается освободиться. Нехороший мальчик, сопротивляешься? Видимо, время пришло. Моя последняя подсказка. Новый осколок, острый, как бритва, скользит по правой ноге, вспарывая штанину по шву. Дергаешься, Шавка? Фу, нельзя. Ты же не хочешь оказаться кастрированным? Кончик осколка ползет выше: по бедру, по груди, тормозя возле кадыка. Молчишь? Верное решение. Ты не забыл уроки, что преподнес тебе Пруссия. — Спокойной ночи, дорогая Шавка, — зеркальная пыль теперь течет по твоим венам.