глупый хен

      Чонгуку безумно тяжело. И Чимин это видит. Видит, как Чон хмурится, когда Мин лезет со своими обнимашками к остальным и улыбается так мило, когда его обнимают в ответ; видит, как поджимаются губы у младшего, когда Чимин внезапно так ложится на колени, например, Намджуна, и смотрит тому в глаза пристально-пристально; видит, как у Чонгука теряется настроение, недавно так радовавшее всех вокруг, и сейчас тот сидит в своей комнате, заткнув уши наушниками и слушая песни. Чимину от этого весело. До жути весело. Ему нравится, как Гук злится; нравится, как от него веет какой-то сумасшедшей ревностью, заставляющей трепыхать сердечко Мина; нравится, как Чон после целует его грубо, всем телом прижимая того к стене и изучая его горячими руками, доказывая своими прикосновениями «Пак Чимин, ты абсолютно. Полностью. Во всей точности — мой. И больше ничей». Но чувство вины, появляющаяся так внезапно в груди старшего, из-за чего на душе кошки скребут и пальчики немеют, потому что мог сделать больно своему любимому донсену, мог его разочаровать, мог оттолкнуть от себя, хотя сам же добивался его на протяжении стольких лет. А теперь что? Теперь Пак довольный, навеселе постоянно, ведь Чонгук признался в любви ему. Бабочки в животе и подрагивающие коленки — результат трех слов (чертовых десяти букв). Чимин себя ненавидит. Ругает, бьет себя по коленкам, плачет по ночам в подушку, оттого что совестно ему. Оттого что Чонгук рядом всегда, такой теплый и уютный. И сейчас вот он рядом. Лежит, прижимает к себе, в макушку нежности шепчет, успокаивая Мина своими ласковыми словами и крепкими объятиями, а Паку неспокойно. Злость на самого себя гложет изнутри, заставляя слезы течь по щеками и ручки к себе прижимать. Но. «Я люблю тебя, хен» — звучит как гром среди ясного неба, отчего Чимин замирает, чувствуя, как румянец появляется на и так покрасневших после долгого рыдания щеках, а бьющееся сердечко в груди забивается еще сильнее. Чимин засыпает. А Чон думает, какой же хен глупый. Глупый, но самый близкий и родной.