Парижское лето

Бумаги. Сотни, тысячи, сотни тысяч листов, образующие десятки тысяч папок. Испещрённые буквами, покрытые подписями и печатями, прогибающие своим весом металлические полки в архиве. И всё это хозяйство пылится, ветшает, желтеет, медленно рассыпается, покрываясь пылью и образуя её. Ещё десяток лет, и нам придётся строить специальные книгохранилища, чтобы эти горы макулатуры не рассыпались в прах. Двадцать первый век на дворе, вся информация давно оцифрована, но нет же - "это надёжнее, Мерлин, необходимо ухаживать за архивом!" Вздыхаю. Зажимаю папки подмышкой, вздыхаю снова, когда они пытаются расползтись и выскользнуть, придвигаю крепкую стремянку, раскладываю, лезу на самый верх. Будь проклят тот день, когда... к чёрту. Гарри считает, что Артур - сноб. Я с ним не согласен. Артур - не сноб. Артур - динозавр. Примостив трижды проклятые папки на самую верхнюю полку (пусть сам лезет, если понадобятся, старый хрен. У меня-то электронная версия всегда при себе), спускаюсь со стремянки, отряхиваю брюки, поворачиваюсь, чтобы уходить... и сталкиваюсь нос к носу с Галахадом. Он стоит прямо передо мной - осанка прямая, костюм с иголочки, причёска - волосок к волоску, на губах ехидная улыбочка. Я бурчу что-то себе под нос, отодвигая его в сторону и пытаясь пройти. Но нет, Харт желает социализации. - Мой отчёт у тебя на столе, - рапортует он, кладя на кой-то хрен руку мне на грудь. Я вздрагиваю. Да что же такое-то? Последнее время никак не могу сосредоточиться, когда Харт рядом, и больше никого нет. На общих собраниях - проблем нет, но, стоит остаться наедине, начинается какая-то хрень. Звуки, запахи, ощущения. Иногда я думаю, что у меня какая-то страшная опухоль мозга, которая давит на все возможные точки в голове, и от этого всё это возвращается, нахлынивает, заполняет... Жаркий, пропитанный ароматами цветов, запахами нагретого за день камня и слегка - цветущей Сены, воздух. Елисейские поля, раскинувшиеся перед нами, как на ладони; заставляющие глупо хихикать коктейли в каждой подвернувшейся по пути кафешке... мы гуляли, взявшись за руки, и ты вещал о напряжённой политической обстановке в родной Британии, потом почему-то в Америке, твоей любимой Италии и даже в России. Парижская ночь была сухой и жаркой, и каждая текила санрайз была к месту: я и так был как-будто пьян, находясь с тобой рядом, а ты всё не мог замолчать, вдруг переключившись на попытки обсуждения философов, начиная с античных и заканчивая пресловутым Кантом и зачем-то Фрейдом. Ты то и дело заглядывал мне в лицо, словно пытаясь понять, о чём я думаю... а я просто таинственно улыбался, потому что мне всегда нравилось, когда ты начинал немного злиться и ворчать. "Мерлин, Мона Лиза ты хренова, ты что, язык проглотил?" Тогда я громко смеялся, прижимал тебя к себе и целовал, наплевав на весь мир вокруг... Я отпускал тебя, и видел, как горят твои глаза, и ты ускорял шаг, и тянул меня за собой. Мы возвращались в номер, где нас ждало холодное шампанское, неизменная корзина с фруктами и огромная кровать с резной спинкой, застеленная шёлковым бельём. Мы занимались любовью до утра, я ласкал тебя, вдыхая твой запах, гладя бархатистую, слегка влажную от жары кожу, очерчивая ладонями контуры напряжённых мышц. Ты тяжело дышал, целовал мои ключицы и царапал спину, просил не останавливаться и стонал так возбуждающе, что я и не мог остановиться. Потом мы лежали рядом, и я медленно водил в воздухе кистью винограда, а ты то и дело вскидывал с подушки голову, ловил ягоду зубами, отрывая её и радостно смеялся, и я смеялся вместе с тобой. Потом ты засыпал, и твои очаровательные кудряшки рассыпались по подушке, а я сидел на подоконнике, курил, и смотрел на светлеющее на горизонте небо и гордо торчащую посреди пейзажа Эйфелеву башню... - Мерлин? - я моргаю, стараясь сосредоточить взгляд. Гарри стоит передо мной, смотрит слегка обеспокоенно. Я тяжело сглатываю вдруг скопившуюся во рту слюну, опускаю взгляд на его руку, будто прожигающую дыру у меня в груди. Да-да, давно пора смириться с тем, что ты больше не тот мальчишка, с которым мы провели наше последнее лето рука в руке, не тот Гарри, с которым мы смеялись и танцевали под дождём. Да и я не тот, конечно, но я всё ещё помню... на свою голову... - Всё в порядке, - резко шагаю мимо него, сбрасывая руку. Да что же со мной такое-то? - Мне нужно посмотреть твой отчёт. А ты чего в архиве забыл? Харт жмёт плечами, как бы давая понять - не хочу говорить о себе, и не надо, ему, по большому счёту, всё равно. - Да так... просто заметил, что ты идёшь сюда, подумал, вдруг помощь нужна... Заботливый какой, надо же. - Нет, спасибо, так, занёс пару папок, - я уверено иду к выходу между полок. Харт идёт за мной, я слышу его дыхание, и у меня потеют ладони. - Я так и понял, - тихо бурчит он, как делает всегда, когда чувствует себя неуверенно, и мы, наконец-то, выходим из архива. - Я буду у себя, - зачем-то оповещаю агента и спешно удаляюсь, то сжимая, то разжимая кулаки... Работа упорно не идёт. Отчёт Харта заброшен в угол - что я там не знаю? - хотя, конечно, вычитать придётся; вычитать, сверить с электронной версией, размножить, сохранить на выносной носитель. А вот эту, бумажную версию, отнести в архив, на самую высокую полку... Беру чашку с уже остывшим кофе, делаю глоток, кошусь на папку. Ровным, каллиграфическим почерком, на ней выведено "агент Галахад, дело № 37, 27/05/2012, Камбоджа". Папка довольно увесистая, ещё бы, он неделю сидел с этим отчётом. Если бы не брил остатки волос подчистую, точно поседел бы, пока он пропадал в своей Камбодже... Что, что могло пойти не так? Всё ведь было хорошо, мы тогда так ждали этого отпуска, лета, Парижа, этих безумных, жарких ночей? Мы были созданы друг для друга, мы оба так считали, гуляя вдоль Сены, отдыхая на траве у Эйфелевой башни. Мы оба считали, что встретились, потому что того хотела судьба, и считали день, в который познакомились, лучшим в жизни. Мы смеялись, мы были так молоды и беззаботны. Тот самый возраст, когда всё ещё впереди, то самое время парящей в воздухе любви ко всему миру, время "детей цветов" и юношеского сумасшествия... Тогда почему? Неужели потому, что мы повзрослели? Стало больше ответственности, больше расставаний. Ведь уже тогда мы оба испытывали этот "страх полёта", страх привязаться друг к другу, эту чёртову безысходность от мысли, что каждую секунду мы медленно умираем, и что впереди неминуемо ждёт или смерть на чёртовой работе, или просто смерть от старости. Каждую секунду того парижского лета, нашего последнего лета с тобой, мы, смеясь и радуясь жизни, только приближались к этому. Да твою же мать! Уж лучше приближаться к смерти так, чем в этой хреновой пустоте, день ото дня делая одно и то же, заученными, доведёнными до автоматизма движениями делать всё: работать, варить и пить кофе, водить машину, махать рукой бармену, прося очередной порции, трахаться... постоянно новые, безликие, партнёры, только бы не привязаться, никаких чувств, никакого Парижа, никакого лета рука в руке... Выходит, мы уже тогда знали, что это не навсегда? Именно поэтому так цеплялись друг друга, каждый день проживая, будто танцуя последний танец, используя каждый шанс быть счастливыми? Иногда мне так хочется спросить, а помнишь ли ты? Помнишь ли ты наше последнее лето, потому что я помню каждое мгновение. Разве можно забыть да хотя бы те толпы туристов у Нотр-Дам - ты смотрел вверх, пока я не давал ополоумевшим фотолюбителям избить нас обоих локтями в поисках наиболее удачного ракурса, и спрашивал меня, а верю ли я в историю, описанную Гюго? Могло ли подобное случиться на самом деле? Я качал головой и пожимал плечами - меня больше волновало, чтобы тебе не намяли бока, да и не читал я Гюго - никогда не любил французскую литературу... Мы ужинали в нескончаемых французских ресторанах, а завтракали непременно свежими круассанами в кафе напротив отеля, в том самом, в котором сидели и ночами, возвращаясь домой, и ты пил маргариту, морщась от сводящего зубы холода, а я болтал трубочкой в большом бокале лонг-айлендского "холодного чая". Мы жили одним днём, отгоняя таким образом все заботы. Это наше с тобой последнее лето - смеясь и играя.. - Можно войти? - Харт просовывает голову в дверь, и я снова вздрагиваю. Он что, чувствует, что я думаю о нём? - Что у тебя? - сразу беру деловой тон, чтобы он ни о чём не мог догадаться. Ещё не хватало... - Артур сказал, чтобы я зашёл. Завтра мне надо заглянуть на один приём... благотворительный, - я смотрю на него в упор, и под этим взглядом Гарри теряется, хотя, спрашивается, с чего бы? - Рад за тебя, - понимая, куда дует ветер, запускаю нужную программу. Харт полностью просачивается в кабинет и робко улыбается. - Напиши мне прикрытие, - просит он с такой интонацией, словно я не обязан этого делать, - я отправил тебе файл с информацией... Файл я давно просмотрел, и, почему-то, с мстительной улыбкой на губах, открываю новый, и начинаю печатать, зачитывая вслух. - Итаааак... значит, ты серьёзный человек, но ничего особенного. Работаешь в банке, - Гарри кивает. Это кажется ему логичным для предстоящего ужина. Я продолжаю, - у тебя семья - жена и трое детей, два сына и младшая дочка. Ты их обожаешь, жене не изменял, всё свободное время посвящаешь детям. Исключение - футбол. Ты - настоящий фанат. Харт морщится. - Мерлин, но я же ничего не понимаю в футболе! - Понимаешь, - упрямо мотаю головой я, - мы с тобой вместе болели за Арсенал, когда они ещё состояли в Футбольной Лиге. Так что нечего лениться, почитай немного, что там нового сейчас происходит. Никто не говорит долго о футболе на благотворительных приёмах. Харт кивнул. Может быть, мне показалось, что он немного покраснел и теперь избегал моего взгляда? - Это так давно было, - вдруг сказал он и мечтательно улыбнулся, - я и забыл.. мы тогда ходили на матч на "Уэмбли", и ты рисовал мне флаг на щеке, а сам вообще всё лицо раскрасил... было так весело. Мы тогда как раз вернулись из Па... - Тебя зовут Гарри, - чувствуя, как на лбу выступает испарина, продолжал я, очень резко и неуклюже прерывая так не вовремя развитую тему. Харт, казалось, вынырнул из воспоминаний резко и грубо, и удивлённо уставился на меня. - Ну да, - кивнул он, казалось, полностью сбитый с толку. - Здесь тебя зовут Гарри, - раздражённо указывая подбородком в монитор, вбивал я информацию в файл, - Гарри Вебер, банкир, семьянин, футбольный фанат, который НИКОГДА не ездил в Париж. Куда угодно, но не в Париж, запомнил? Гарри уставился на меня недоумённо. Сам не понимая, с чего вдруг взялась эта вспышка, я устало потёр пальцами виски. - Прости, - совершенно искренне извинился я перед ним, опуская обе руки на стол, - устал очень. Гарри покачал головой, подошёл к столу и... положил свою горячую ладонь прямо на мою, безвольно лежащую возле мышки, слегка сжал пальцы. - Прости, что я тебя напряг. Поезжай домой, отдохни. Я прикрыл глаза... Господи, Гарри, неужели ты не понимаешь, что кем бы ты там ни был, что в агентстве и своей скучной жизни, что под прикрытием... ты всё равно остаёшься тем, о ком я всё так же мечтаю... главным героем моих снов. - Да, пожалуй, - убираю руку под предлогом отправки файла на личную почту агента, - спасибо, Гарри, файл у тебя в ящике. Сейчас тебя отпущу, и сам поеду. - Тогда не буду тебя задерживать, - улыбнулся он, и направился к двери. Но, уже выходя, улыбнулся и добавил, слегка обернувшись, - ну, не знаю, как Гарри Вебер, а я бы съездил ещё разок в Париж... Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, а я так и сидел, глядя вслед... Этой ночью мне не спалось. Я лежал и раз за разом вспоминал, вспоминал каждое мгновение этого лета... как мы пробивались через плотную, похожую на липкий джем, массу туристов, пытаясь обогнуть чёртов Нотр-Дам, танцевали под дождём, как ты перегибался через парапет, чтобы накормить ломаемым на куски багетом уток, а я только и ждал момента, когда придётся вылавливать тебя из Сены. Как мы валялись на траве, ловили дурацкие ракурсы в глазок фотоаппарата на фоне Эйфелевой башни, все эти утренние круассаны и ночные коктейли... наше последнее лето рука в руке... Те воспоминания, которые не забываются... Хватит. Это осознание пришло так неожиданно, что я сел в постели. Хватит. Или сейчас, или никогда. Или получится, или нет, но попытаться-то стоит? Уже через десять минут, наскоро одевшись, я гнал свой чёрный "Ягуар" по совершенно пустой дороге, и только этот вариант считал правильным... PS. Гарри Харт устало вошёл в свой уютный дом. Всё-таки, он не любил все эти приёмы под прикрытием. Это было настолько скучно, что он уставал от них сильнее, чем от недельной миссии где-нибудь на конце света. Информация была получена, отчёт Мерлину сделан устно, в письменном виде он обязательно напишет завтра... а послезавтра, если верить координатору, у него начинается отпуск. Мерлин заявил это совершенно категорично. Отпуск - и всё тут. Гарри вообще не узнавал Мерлина последнее время... а, если быть честным с самим собой - с тех самых пор, как их отношения взяли, и сошли на нет. Работа будто бы поглотила их, будто бы их настоящая, искренняя, взаимная любовь осталась там, в Париже, тем летом, вместе с Елисейскими полями, утренними круассанами и шёлковыми простынями... но, если честно, Гарри многое бы сделал, чтобы вернуть хотя бы кусочек этого лета... Он неторопливо прошёл в столовую, снимая пиджак. Начинающееся лето было жарким даже в Лондоне, хотелось отдохнуть. Что ни говори, неожиданный отпуск был как нельзя кстати. Тут взгляд Гарри упал на небольшой конверт, лежащий на том углу большого обеденного стола, где Гарри любил сидеть, одиноко принимая пищу. Сверху на конверте покоился увядший букетик луговых цветов, напоминающий свадебную бутоньерку. Что-то у него внутри дрогнуло, агент быстро обогнул стол, поднял с него конверт, открыл. Ему в ладонь скользнули плотные бумажные листы. Гарри вытащил их, и сердце забилось чаще. Два билета на самолёт, пожелтевшая от времени фотография и сложенная пополам записка. Почему-то дрожащими руками он развернул записку, пробежал взглядом по строчкам и, рассмеявшись, опустился на стул, прижимая билеты к груди. "Мы летим в Париж, - гласила записка, написанная пляшущим мерлиновым почерком, - послезавтра вечером. К чёрту чемоданы - купим всё необходимое там. Я тут прочитал "Нотр-Дам" и хочу ещё раз помеситься в чёртовом варенье из туристов, чтобы посмотреть на его колокольню... к тому же, вспомнил тут, что задолжал тебе клубничную маргариту в том кафе на углу. Помнишь, в последнюю ночь, когда мы туда заходили, её не было? Так что возражения не принимаются. Заеду за тобой часа за три до вылета, будь готов и не заставляй себя ждать, как обычно. Мерлин" Ещё несколько раз перечитав записку, Гарри взглянул на фотографию. Конечно же, это она. Они оба стоят по разные стороны Эйфелевой башни, будто облокотившись на неё спиной. Посреди кадра - размытые травинки: они битый час мостили фотоаппарат на траве, подпирая его книгой, и принимали нужные позы, пока не сработал таймер. Удивительно удачный кадр для сделанного в таких условиях, да ещё и на плёночный фотоаппарат, без возможности проверить сразу. Ведь именно эта фотография стояла в рамке на его тумбочке уже сколько лет... с того самого лета, и Харт всегда улыбался, глядя на неё. Чувствуя себя совершенно счастливым, Гарри направился наверх, сжимая в руке билеты и фотографию. У них впереди, кажется, было ещё одно чудесное лето, возможно, даже лучшее, чем то. Их лето рука в руке... Воспоминания, которые не забываются...