"Если хочешь рассмешить Бога"...

      — Павел Олегович, до каких пор я должна это терпеть? — слезы у Киры полились градом. Кому, кому, а ей было хорошо известно, что Жданов-старший больше всего на свете боится женских слез.       После гибели родителей именно слезами она добилась от Павла такого, на что уже и надеяться-то не смела — стала официально считаться невестой его сына. Причем случилось это чуть ли не на поминках родителей. Заплакала Кирочка Павлу Олеговичу в жилетку, сирота, мол, я безутешная, девушка хрупкая. И ни защиты у меня перед внешним миром, ни родителей, ни мужа, ни даже жениха какого-нибудь завалящего. И сын ваш, дорогой вы мой, отец крестный, со мной только развлекается и никаких серьезных намерений не высказывает. И папенька так неудачно на машине прокатился, что и маменьку угробил и себя, родимого. И заступиться перед Андреем за меня некому.       Весь этот пьяный бред Павлу был, мягко говоря, до одного места. Скажи ему Кира спокойно, что, мол, Андрей со мной хороводится, а замуж не зовет, что это нехорошо и некрасиво, и Павел объяснил бы совершеннолетней девчонке, что он в личную жизнь сына свой нос не сует — это во-первых, а во-вторых, если Андрей хороводится с Кирой, то, видно, к их обоюдному удовольствию, а никак не силком. Но вот обильные девичьи слезы Жданов-старший перенести не смог, вызвал сына пред свои ясны очи и, применив запрещенный прием, практически заставил Андрея пообещать Воропаевой жениться на ней.       Казалось бы, ну, какой такой запрещенный прием может быть применен против взрослого человека, не угроза же, что его поставят в угол, могла так испугать Андрея, что он даже готов был стать официальным женихом недалекой, истеричной, холодной гордячки Киры Воропаевой, нет, не угроза наказания. А что тогда?       Была… была у Андрюшеньки своя ахиллесова пята. Жалел он всех сирых и убогих. С самого детства таскал домой бездомных кошек и собак, лечил их, потом пристраивал знакомым; не мог пройти мимо просящих милостыню, и знал, что это бизнес такой, а все равно попадался; а уж как расставаться с женщинами… так это и вовсе была трагедия, причем для Андрея большая, чем для самих женщин, так ему их было жалко.       Вот на эту пяту Андрюши Павел и наступил. Сказал сыну, что Кирочке нужна помощь, что в такой тяжелый период кому, как не любимому мужчине ее поддержать, помочь ей? Сказал, что у девочки нет никакой уверенности в завтрашнем дне. Вот, мол, родители ее оставили, она боится, что и ты, Андрей, ее оставишь. И вообще… девочке просто не хочется жить. А в конце своей пламенной речи, прибавил тихонько:       — И с остальными рыбоньками вопрос сам собой отпадет. Ты чужой жених, а раз так, то с любой можно порвать, ибо статус обязывает, — и подмигнул сыну.       Андрей Павлович решил, что Киру нужно поддержать, уверенность в завтрашнем дне дать, да и вопрос с рыбоньками, так давно плавающими в его аквариуме, закрыть. А если какие новые рыбки в аквариум заплывут, так только те, кто изначально знает, что у него есть невеста и парное плавание весьма временно. Ну, а там, глядишь, и Кира в себя придет, необходимость в поддержке отпадет и можно будет объяснить ей, что невестой она была временно. Ну, а может быть Кирюша, которая пережила смерть родителей, изменится? Так ведь тоже бывает! Вдруг она станет милой, доброй, приветливой и спокойной. Тогда можно будет на ней и в самом деле жениться. Пусть и без особой любви. Любит, не любит… Какая разница, он ведь никого не любил, а жениться когда-нибудь нужно будет все равно.       Ага, как же… доброй, милой, спокойной, приветливой… Кира? Вам бы фантастику писать, дорогой Андрей Павлович. Сразу же после помолвки Воропаева решила, что Андрей ее собственность, все примеривала, как бы его в бараний рожок скрутить и в собственный кармашек положить. А если пытался сопротивляться или вовсе удрать из кармашка на волю, так это приравнивалось к побегу и наказывалось смертной казнью вот уже в течение четырех лет.       Сколько раз за эти годы Андрей пытался разорвать помолвку, он и со счета сбился, но каждый раз не хватало мужества идти до конца. Как правило, ломался он, когда Кирюша нажиралась таблеток, звонила ему, он приезжал, заставлял ее пить воду с марганцовкой, потом засовывал ей два пальца в рот, потом опять давал воду с марганцовкой и снова совал ей в рот свои пальцы. Так он Кире промывал желудок и она, несчастная и бледная, хваталась за руку Жданова и говорила, что без него не выживет. А он не мог… не умел бросать больную собаку, или кошку, или птицу, или даже Киру Воропаеву.       Ромка Малиновский, закадычный Андрюшин дружок, уверял его, что это только спектакль, что ничего эта кукла с собой не сделает. Что она, небось всего пару таблеток и берет, а делает вид, что много, и то перед самым приходом Жданыча. Что нужно пару раз вызвать скорую и упрятать Кирюшу в дурку. Умом Андрей понимал, что так оно и есть, а вот сердцем… Страшно было, а ну, как и правда покончит собой. И как потом жить?       Но в этот раз Кира перешла все границы, она сама стала палачом для маленькой некрасивой девушки, и Андрюшиной ахиллесовой пятой в этот раз была Катя Пушкарева, а не Кира Воропаева.       — Разбирайтесь сами, — в сердцах сказал Павел Олегович и вышел из кабинета в конференц-зал.       — Кира, я жду, если эта девушка успеет уйти до того, как ты перед ней извинишься, наши отношения закончатся. Я не шучу. Можешь потом жрать таблетки горстями, я не вернусь.       — Андрюш, ты все еще на меня злишься, ну это же какая-то посторонняя девица, она уродлива и дурно одета, она не может быть твоим помощником.       — Кира! Я жду!       — Я не стану извиняться перед кикиморой. И работать она здесь тоже не будет! Я акционер и имею право на свое мнение.       — Ты его высказала, я с ним в корне не согласен, — Андрей медленно стал стаскивать с пальца кольцо, которое ему Кирюша подарила на обручение, и которое он носил исключительно в «Зималетто».       — Я не стану извиняться перед кикиморой. И работать она здесь тоже не будет! — повторила Воропаева тихо и зло и так хлопнула дверью, выбегая в приемную, что не только стекла — стены вздрогнули.       Жданов-младший снял кольцо, бросил его в ящик стола и позвонил в охрану.       — Сергей Сергеевич, там Пушкарева еще не вышла?       — Какая Пушкарева?       — Приходила на собеседование. Маленькая такая, на старушку похожа.       — На Шапокляк, что ли?       — Поостри мне. Так проходила или нет?       — А вот сейчас и выходит.       — Задержи! Только аккуратно. Я сейчас спущусь. — Андрей бросился к двери, потом вернулся назад, крепко обнял, поцеловал Юлиану в щеку. — Я самый счастливый человек на свете! Я свободен! — прокричал он, — никуда не уходи, я сейчас вернусь.       Оставшись одна в кабинете Юлиана дала волю так долго сдерживаемому смеху. Ну, Катюшка, ну дает. Устроила в «Зималетто» революцию, подписала указ об амнистии исполняющему обязанности президента, оставила о себе неизгладимую память, перетасовав колоду карт по своему усмотрению, а ведь ее пока и не приняли на работу. Хорошо еще, что Юльку, согнутую пополам от смеха, никто не застал одну в кабинете.       Андрей спустился к двери-турникету и увидел картину не для слабонервных. Потапкин держал Пушкареву за руку, завернутую назад, а она, сгибая ногу в колене, пыталась лягнуть его в причинное место, крича при этом:       — Отпустите, я ничего не сделала.       — Мое дело маленькое. Приказано задержать, я и задержал.       — Может вы мне еще зачитаете мои права? — уже со слезами в голосе от боли в вывернутой руке прокричала Катюша.       — Ты нормальный? Ты что творишь? — Андрей подбежал к Потапкину.       — Так вы же приказали задержать, Андрей Павлович. Я подумал, а вдруг она там чего стянула, вот и задержал.       — Я же тебе сказал, чтобы аккуратно. Дурдом какой-то.       У Кати текли слезы. Она пыталась вытащить руку из-за спины, но резкая и сильная боль в плече не дала ей этого сделать и она заплакала теперь уж в голос.       — Подождите, не шевелитесь, я сейчас вам помогу, — Андрей аккуратно повернул Катину ладошку, вывернутую кнаружи, и медленно вытянул ей руку из-за спины.       Катя попыталась пошевелить рукой и снова вскрикнула. И тогда Андрей сделал нечто очень странное. Он закрыл Кате рот одной рукой, а другой очень резко нажал на какую-то точку на ее плече. Ничего не помогло, и рука, затыкающая Кате рот, тоже… крик был слышен на несколько кварталов. Зато через пару секунд Катина рука стала ей подвластна и уже не болела.       — Катерина Валерьевна, извините нас. Пожалуйста! Всех вместе и каждого в отдельности, включая этого обалдуя, — Андрей показал на Потапкина. — Мы с отцом будем рады, если вы решите у нас работать.       — Я должна подумать, так меня еще нигде не встречали и не провожали.       — Я буду ждать вашего звонка до завтра, до одиннадцати дня. Надеюсь, что вы согласитесь.       Андрей скрылся в дверях «Зималетто», Катя пошла к скверу, где ее ждал Николай…