Химера

Темные фигуры почти настигают ее, когда звучит самый любимый раздражающий голос на свете: — Бонни, проснись! Проснуться — огромное облегчение. Проснуться — и обнаружить, что погоня с неизвестными, но до жути пугающими преследователями, в которой она была загнанной жертвой, — всего лишь сон. Там у нее не было даже магии, а значит, и мало-мальски реальных шансов спастись. Бонни какое-то время просто лежит на кровати, восстанавливая дыхание, сбитое, как если бы она и вправду бежала что есть силы. Потом приходит понимание, что это кровать Деймона, а еще — она не может вспомнить, как оказалась здесь. Последние события словно скинули в одну кучу и перемешали со злобным хохотом. Каждая попытка вытянуть хоть сколько-нибудь устойчивую и осмысленную картинку вызывает лишь приступ головной боли. — Чем ты уже мучишь свой мозг, Бон-Бон? — интересуется Деймон, реагируя на страдальческую гримасу, искажающую ее лицо. Сам Сальваторе преспокойно лежит рядом. И правда, почему бы ему этого не делать? Спальня-то его собственная. — Как я здесь оказалась? — О, только не говори, что не помнишь прошлую ночь. Ты разобьешь мне сердце. — Он картинно дует губы и прикладывает руку к груди. Как будто там есть что разбивать. Последнюю мысль она собирается озвучить, но Деймон продолжает, не дав ей и рта открыть: — Это не самое важное сейчас. Ты горазда поспать, так что пора подкрепиться, а в доме шаром покати. И это повод для набега на магазин! И что бы там Бонни ни хотела еще сказать или спросить — обращаться уже не к кому. Она вспоминает, за что так ненавидела ненавидит вампиров. Особенно одного. Поездка в магазин кое-что проясняет, но в то же время делает еще более непонятным. Они в 1994 году. Но… как они здесь очутились, Бонни все равно не может вспомнить. Они ведь выбрались. Она помнит, что было потом. Смутно, скомкано, урывками, переплетенными в причудливую мешанину реальности и снов, но помнит. Деймон на ее вопросы реагирует… как Деймон: делает вид, что не слышит. Попытка принудить его ответить заканчивается полным провалом, обнаруживая еще одну неприятную истину — у нее больше нет ведьминских сил. Это похоже на какое-то мерзкое дежавю. Бонни украдкой щипает себя за руку. Да, глупо и по-детски, но надо же хоть как-то убедиться, что это не продолжение сна. Рука болит. Бонни не просыпается. Но уверенности в реальности происходящего все равно нет. Вечером Деймон решает устроить вечеринку для двоих. Выглядит это забавно. Бонни сказала бы «нелепо», но Деймон умеет творить совершеннейшие глупости, с таким уверенным видом игнорируя насмешки, что и удовольствия от подколок никакого не остается. К тому же… к тому же Бонни почему-то кажется, что эта горе-вечеринка задумана скорее для нее, чтобы отвлечь от ненужных мыслей и попыток вспомнить, от которых у нее только раскалывается голова. Ну да, величайший эгоист всех времен и народов, Деймон Сальваторе, делает что-то, чтобы порадовать ее. Даже не смешно. Потому что невозможно в принципе. Эта мысль ее немного отрезвляет. — Потанцуем? В смокинге он еще красивее ужаснее. — Нет, пока ты не расскажешь мне, как мы сюда попали. — Решительность дается ей непросто, но пора взять себя в руки. Добиться чего-то можно и без магических сил. — Я не знаю, что тебе сказать, Бонни. — Он кривится в недовольной улыбке и, кажется, теряет свое напускное, как теперь становится понятно, веселье. Отворачивается и устало опускается на диван, глядя куда-то в пустоту отсутствующим взглядом. Значит, Деймон тоже ничего не помнит. Внутри шевелится червячок вины. — Твое предложение еще в силе? — спрашивает она, улыбаясь через силу. Что толку киснуть, если они снова застряли тут на неопределенное время? Через несколько минут мысли об их незавидном положении перестают мучить. Деймон умело ведет в танце, то и дело прижимая ее слишком близко. Но все ее возмущение неизменно разбивается о его нарочито невинную улыбку. В какой-то момент Бонни устает от попыток это самое возмущение в себе вызвать и просто отдается движениям танца. Вскоре музыка сменяется плавной, тягучей — под такую можно лишь неспешно кружиться в объятиях, близко-близко друг к другу, вдыхая запах, насыщаясь присутствием и прикосновениями. Они опаснее слов — словами можно солгать. Прикосновениями не получится. Поэтому когда Деймон останавливается и смотрит на нее — пристально, словно отыскивая ответ на незаданный вопрос, — Бонни уверена, что дальше последует поцелуй. Она уже почти чувствует его на своих губах, хотя Деймон все еще молча вглядывается в ее лицо. Она хочет его почувствовать. И острота этого желания пугает и вырывает из почти поглотившего ее чувственного дурмана. Деймон не делает ни единого движения, чтобы остановить, когда она поспешно, ничего не объясняя, убегает уходит в свою комнату. Не окликает даже. Это огорчает радует.

***

Черные фигуры все ближе. Вокруг высятся глухие стены, в которых нет ни окон, ни дверей. Вверху сумрак переходит в непроглядную темень, и кажется, что там стены смыкаются, срастаются в монолитный камень, грозящий вот-вот поглотить ее без остатка. Сердце стучит как сумасшедшее. Она задыхается. Каждое движение дается все труднее. Последние силы отнимает отсутствие цели. Бонни понятия не имеет, куда бежит. Да и есть ли ей куда бежать вообще. Звуков нет, кроме стука ее каблуков и шума дыхания. Эхо вязнет в густой тишине, как муха в меду. Мухой она чувствует и себя. Бесполезно дергающимся в паутине насекомым, к которому бесшумно и неотвратимо подползает целая стая пауков. Впереди вроде бы мелькает просвет, и она ускоряется, заставляя себя двигаться на пределе возможностей. И упирается в стену, добежав. Тупик. Дальше пути нет. Остается только повернуться лицом к преследователям и встретить смерть с достоинством. Последний вздох, чтобы чуть выровнять вконец сбитое дыхание, — и она поворачивается, готовая посмотреть в лицо своему страху. — Бонни! Деймон встряхивает ее за плечо. В его взгляде — беспокойство. В ее — Бонни уверена — радость и почти щенячья благодарность. Видеть вокруг знакомую обстановку особняка Сальваторе после душащих темных стен безымянного переулка — это действительно огромное облегчение, затапливающее неудержимой волной. И кажется совершенно необходимым естественным обнять наглого вампира, вновь вошедшего в ее спальню без спросу. — Что тебе снится, Бон-Бон? Весь ужас безнадежного бегства застревает колючим комком в горле — ни сказать, ни вздохнуть. И выплескивается неразборчивыми рваными фразами вперемешку со слезами. И плакать ей ни капли не стыдно. Деймон молча обнимает чуть крепче. Бонни благодарна за это молчаливое сочувствие. В кольце его рук страх наконец-то отпускает. «Это был всего лишь сон. Кошмарный сон, который закончился», — повторяет она про себя как заклинание.

***

Ее магия так и не возвращается. Бонни помнит методы Кая, и пытается представить себе самые тяжелые и пугающие ситуации, чтобы обеспечить правильный стимул. Однако или она плохо представляет и не может до конца поверить собственному воображению, или… Или магия ушла навсегда. Деймон тоже порой уходит. Это случается нечасто, что и неудивительно: мест, куда бы стоило ходить обязательно в одиночку, в 1994 не так уж много. Но то, что ему иногда хочется побыть подальше от нее одному, пугает. Бонни знает, что из тюремного мира не выбраться просто так, по желанию, но не раз и не два в голове крутится иррациональная мысль: «А вдруг он больше не вернется?» А как бы она ни хотела, чтобы хоть кто-то из них двоих вернулся к нормальной жизни, но остаться одной в пустом мире слишком страшно даже для нее. Особенно для нее — она знает, каково это на самом деле. Она помнит, как ломалась вся ее смелость, решительность и стойкость под гнетом абсолютного одиночества без шанса на избавление. Бонни думает, что знает, куда ходит Деймон. В дом, который связан с Еленой хотя бы образами прошлого. Однако придя туда в момент его отсутствия, находит только пустые комнаты. Конечно, в тюремном мире повторяется один и тот же день, но почему-то ей кажется, что в этом доме давно уже никто не появлялся. Что странно, на самом деле. Не менее странно, как внезапно приходит в голову, чем то, что Деймон не вспоминает о Елене. Не вспоминает о реальном времени, о реальном мире, вообще не говорит о нем, будто тот и не существует вовсе. Сдался? Признал невозможность вернуться? Но куда же он тогда пропадает? На ее вопрос он отвечает коротко и просто: «Больше не уйду». И все. Ни пояснения, где был. Ни хотя бы возмущения, какое Бонни вообще дело и какое право она имеет спрашивать. Это удивляет настолько, что она даже не пытается узнать больше. Пока что. Они живут почти так же, как жили в прежнее свое заточение. Ходят в магазин, готовят, дурачатся… просто живут. Как обычные люди. Или вампиры. Просто без других живых или хотя бы относительно живых существ вокруг. Деймон держит свое слово и больше не уходит. Почти. Несколько раз Бонни все же замечает его отсутствие, но делает вид, что не заметила. Это трусость? Наверное, она изменилась. Почему-то кажется, что прежняя Бонни обязательно бы выпытала, где пропадает ее невольный сожитель, да еще и всегда в одиночку. И прежняя Бонни приложила бы больше усилий, чтобы вспомнить, как именно они снова вляпались в такую передрягу. И Деймона бы заставила. Сейчас же ей кажется, что он совсем не пытается ничего вспоминать. И делать. Словно его и так все устраивает. И да, прежняя Бонни уж точно смогла бы вернуть свою магию, а вместе с ней и их шанс выбраться. Бонни чувствует себя обессиленной. Бесполезной. Впрочем, для их спасения из заточения Деймон бесполезен точно так же. Они полезны только друг для друга. Тем, что не позволяют сойти с ума. Почти каждую ночь Бонни снятся кошмары. Точнее, один и тот же кошмар. Похоже, его поставили на повтор, как и весь этот день. К счастью, Деймон всегда успевает выдернуть ее из сна прежде, чем безликие черные фигуры приблизятся вплотную и совершат то, для чего затеяли свою охоту. Почему-то такая перспектива обдает ледяным ужасом, стоит только об этом подумать. Иногда Деймон устраивает маленькие вечеринки, как и в первый день. Для очень узкого круга избранных, как он говорит. Бонни улыбается, поддерживая иллюзию шутки. Круг и вправду очень узкий, но вот за какие грехи их туда избрали?.. Память по-прежнему молчит. Последнее, что она помнит, — как искала способы пробудить свою подругу. Нашла?.. Однажды Деймон дает ей пятнадцать минут, чтобы собраться, а потом запихивает в машину, не слушая возмущенные вопли по поводу того, что девушкам нужно больше времени. По большому счету возмущается Бонни лишь для проформы и чтобы чуточку позлить. И наверняка Деймон об этом знает — его с головой выдают подрагивающие уголки губ, готовых растянуться в улыбке. — Куда мы едем? — спрашивает она, в свою очередь силясь удержать на лице недовольную гримасу. — Увидишь. Ну конечно! Это же Деймон. Бонни смотрит на его сексуальную наглую усмешку, встречается взглядом с голубыми глазами, в которых пляшут сонмы хитрющих бесенят, — и понимает, что счастлива. Внезапно и полностью. Чувство прошивает от макушки до пяток, придавая всему вокруг какое-то особенное, мягкое и уютное сияние. Много лет Бонни считала магию частью своей сущности, но, оказывается, никогда раньше не знала, как выглядит волшебство. Оно — вот такое, случайное и невероятное. Все доводы в пользу того, что этого не должно быть, не помогают. Это уже есть. Они — есть. И стоя на уступе над озером, чья синева кажется еще более глубокой из-за отраженного в ней неба, Бонни не отстраняется, чувствуя осторожные прикосновения рук к плечам. Мягкие движения скорее предлагают ей обернуться, чем настаивают, и она не сопротивляется. И не отодвигается, когда Деймон склоняется к ее губам. Ей просто хочется, чтобы это хотя бы на миг стало правильным и возможным. Не запретным. Просто хочется, чтобы волшебство продлилось хотя бы один-единственный день. Мелькает абсурдное желание оказаться где-нибудь на горной вершине, высоко-высоко над миром. Холодный воздух ярко контрастирует с жаром, разгорающимся внутри, и это заставляет ее отодвинуться, а потом и испуганно отпрянуть. Вокруг расстилается снежное поле, обрывающееся в пропасть несколькими футами правее. Воздух морозный, солнечные лучи дробятся на ослепительно белом покрывале, рассыпаясь миллионами искр, но совсем не дают тепла. И это совершенно точно не похоже на невысокий уступ в окрестностях Мистик Фолс. — Проклятье, — говорит Деймон. Он не удивлен. Просто огорчен. И это помогает ей осознать правду. Наконец-то. — Это нереально. Это сон, — ее дрожащий голос звучит не громче шепота, по щекам, кажется, текут слезы, а в груди разрастается знакомый уже страх. Темных фигур нет рядом, но сейчас острее, чем когда-либо раньше, ощущение, что они вот-вот догонят и схватят. — Бонни… — Нет! Не надо придумывать очередную ложь! Хватит! — Я не лгал тебе! — Да?! Ну конечно, не лгал, всего лишь забыл сказать, что все вокруг ненастоящее! — А тебе бы от этого стало легче? — И почему я не помню, как оказалась… в таком состоянии? — Так лучше. — Это не тебе решать! — А кому еще?! Ты уже решила! Решила, что в силах тягаться с Каем и его заклятиями! Вот почему ты здесь, Бонни! Бонни хочет ответить, что она вправе все помнить, хочет крикнуть, что так нельзя, нельзя играть ее сознанием… Но все это на самом деле бессмысленно — ей нечего сказать. — Убирайся. — Бонни, послушай… — Вон! Картинка плывет, заснеженная поляна сменяется интерьером особняка Сальваторе, привычным и почти родным. Деймона нет. Бонни оседает на пол и плачет. Это глупо. Это бессмысленно. Но она заперта в своем собственном сне и даже не помнит того самого решения, которое к этому привело, так что к черту хорошую мину при плохой игре. И Деймона к черту! Она жалеет, что не спросила, куда вдруг делась ее память. Но он ведь все равно явится. Обязательно. Это же Деймон. На удивление, эта мысль успокаивает.

***

— Тебе не кажется, что пора это прекратить? — Иди к черту, Стефан! — огрызается Деймон и наливает себе выпить. Сегодня все пошло не так. А как хорошо начиналось… — Что там Валери? Нашла что-то новое? — Нет. — Стефан смотрит сочувственно. Будто от его трагических гримас что-то изменится! — Лови. — В Деймона летит пакет с кровью. — Это тебе сейчас нужнее бурбона. Ты уже сам на себя не похож. Еще немного, и тебе просто не хватит сил управлять ее снами. — Так пусть твоя запасная девушка поторопится. — Его не-девушка сразу тебе сказала, что это за гранью возможного. — О, Валери, и ты здесь, — наигранно удивляется Деймон и заканчивает с пренеприятнейшей ухмылкой: — Прости, не заметил. Обычно плохо вижу бесполезные вещи, знаешь ли. — Твоя грубость ничего не изменит, Деймон. Бонни не проснется. Я не могу… — Заткнись, — шипит он ей прямо в лицо, в одно мгновение оказываясь рядом. — Заткнись и займись делом. — Бонни была готова пожертвовать своей жизнью ради Елены. Это был ее выбор. Тебе стоит принять его, — отвечает Валери недрогнувшим голосом, бестрепетно встречая взгляд безумных голубых глаз. — Черта с два! Она, может, и готова была умереть, но она точно не подписывалась на это медленное угасание среди кошмаров! Ты вообще заходила к ней в последние дни? Ты видела, как она выглядит? Она же не дотянет до пробуждения! — Об этом мы тебе и говорим, Деймон. — Стефан ненавязчиво оттесняет его от Валери. То есть это сам Стефан считает, что получается ненавязчиво. Деймон же прекрасно понимает, что брат готовится сказать что-то очень и очень неприятное. — Бонни не проснется. Мне жаль. — Тебе жаль?.. Знаешь, куда ты можешь засунуть свою жалость, братец? Вы оба! Способ должен быть. И я его найду! — Его нет, Деймон, — Валери почти шепчет. Можно даже подумать, что она искренне огорчена. — Ее сон не такой, как был у Елены. Сон Бонни — это наказание. И оно не предусматривает помилования со временем или еще как-нибудь. Смирись. — Смирение — это по вашей части. — Неужели ты не понимаешь, что делаешь только хуже? Длишь агонию, — ее слова впиваются деревянными пулями прямо в грудь. Безжалостная сука. — Отпусти. Если любишь — отпусти. — Оставить наедине с кошмарами? Просто позволить ей умереть в одиночестве? Так правильно, по-твоему? К черту вашу правильность!

***

Деймон дает ей пятнадцать минут на то, чтобы собраться, и после запихивает в машину, не слушая ни уговоров, ни возмущений. — Куда мы едем? — спрашивает Бонни, изо всех сил пытаясь сохранить сердитый вид. — Увидишь. — Деймон дразняще улыбается. — Тебе понравится, обещаю. — Уверен? — Еще как. Деймон оказывается прав — ей нравится. Нравится вид с уступа, где они устроили свой маленький пикник, на глубокое синее озеро, дышащее покоем и прохладой, нравится, как блестят солнечные лучи на водной глади, идущей едва заметной рябью от легчайшего ветерка. Нравится прикосновение рук к ее плечам, а потом и губ к ее губам. Больше, чем просто нравится. В какой-то момент возникает иррациональное желание оказаться высоко-высоко в горах, над всем миром. И на секунду кажется, что сейчас так и будет. Но нет — вокруг все тот же лес, все то же теплое лето, а прохладное зимнее дыхание, конечно же, не более чем иллюзия. Тюремный мир, может, и магический, но не иллюзорный. И это хорошо. Теперь ничего уже не будет, как прежде. Эта мысль крутится в голове всю обратную дорогу. И Бонни не может с уверенностью сказать, рада она или огорчена. Ей следовало бы огорчиться. Следовало бы думать о будущем, о том неизбежном чувстве вины, что накроет ее после. Но она смотрит на любимого вампира рядом — и не может думать ни о чем, кроме того, насколько близки они сейчас. И речь не о том расстоянии, которое можно было бы измерить в дюймах. А о том, которое измерению не поддается вовсе. — Деймон, это неправильно, — слова даются с трудом. Хотя бы потому, что она сама смертельно устала от всей этой чертовой правильности. — Когда мы вернемся… — Мы не вернемся, Бонни. У тебя нет магии, у нас нет асцендента. Мы не вернемся. Все, что у нас есть, — это здесь и сейчас. Ты и я. Больше ничего нет. И не будет. — Но ты любишь… — Тебя, Бонни. Пойми наконец. — Ты так говоришь, потому что здесь нет никого, кроме меня. И у тебя нет выбора, быть здесь, со мной, или нет. Но мы оба знаем, что если бы ты мог выбирать… — Я бы выбрал тебя. Вряд ли это так. И наверняка она пожалеет о своей сегодняшней слабости, если когда они выберутся. Но сейчас ей просто хочется поверить, просто хочется быть счастливой. Хотя бы здесь и сейчас. Бонни дремлет, скользя по тонкой грани яви и сна. Спать она боится, к тому же порой замечает, что будто и вовсе не нуждается в сне. Она засыпает только тогда, когда вспоминает, что людям положено спать. Но сейчас не страшно. Деймон совсем рядом, она чувствует его дыхание оголенной кожей спины. Их не разделяет даже тонкая ткань простыни, и тела соприкасаются, рождая уже не страсть, но покой. Его рука едва касаясь поглаживает ее плечо. Это расслабляет. Позволяет забыть о страхах, поджидающих в кошмаре. — Я выбираю тебя прямо сейчас, моя упрямая ведьмочка. Как и каждый день, когда прихожу в твои сны. Я выбираю тебя. Просто ты об этом не знаешь, — шепчет Деймон, слыша ее выровнявшееся дыхание. Он знает, что Бонни спит, просто ему нужно сказать. Хотя бы в пустоту. Бонни распахивает глаза и с огромным трудом заставляет себя дышать по-прежнему ровно и безмятежно. Сон? Все это? Всего лишь иллюзия… химера. Красивая сказка, зачем-то созданная Деймоном. Из которой он может уйти в любой момент. Но не уходит. Беззвучные слезы постепенно высыхают на ее лице. Она разберется со всем этим. О, она выскажет Деймону все, что думает о его обмане! Но... не сейчас. Сейчас нет ни сил, ни желания нарушать этот хрупкий момент пусть иллюзорного, но счастья. Потом. Время еще будет. Деймон покидает сон, сопротивляясь собственной потребности желанию остаться. Побыть подольше с Бонни, видя ее такой, какой она была. Хотя бы на какие-то мгновения продлить иллюзию "все хорошо и будет только лучше". Хоть на минуту задержать иллюзию счастья, горчащую недоговоренностями на языке. Но даже вампирам нужно по-настоящему спать и есть. В реальности Бонни тоже совсем рядом — бледная и худая тень ее прежней лежит на его кровати. Дыхание едва заметно, кожа истончилась до прозрачности и словно выцвела, посерела, как на старой фотографии. И как бы ни хотелось Деймону верить в лучшее, он понимает, что времени у них уже почти не осталось.