За арфой

«Первый поцелуй за арфой, неудобно…» (c) Веллет.

Звуки арфы заполняли небольшую комнату Макалаурэ, которая казалась ещё меньше из-за царящего в ней творческого беспорядка. Это если возвышенно выражаться. Старший братец Майтимо, чуждый подобных сантиментов, так и вовсе именовал оный беспорядок бардаком. И в очередной раз оказывался прав. Но самого менестреля это обстоятельство мало смущало: он сам отлично ориентировался во всех этих свитках, книгах, перьях с чернильницами и отдельных листах с разрозненными записями. Да, именно в рассыпанных, разложенных и разбросанных где попало! Зато любимая лютня всегда аккуратно лежит на особой полочке, тщательно настроенная, натёртая воском и отполированная. И колёсики на тяжёлой арфе всегда смазаны, а струны любовно подобраны и безупречно натянуты… Впрочем, старший брат, хотя и посмеивался над ним, но добродушно, называя младшенького певчей пташкой и менестрелем недоделанным. Однако его приливам внезапного вдохновения отнюдь не препятствовал. И даже вступался перед строгим отцом, когда тот, сдержанно негодуя, удалялся в мастерские спасаться от гамм, этюдов и пассажей музыкально одарённого отпрыска. Впрочем, великим искусством прикрытия друг друга братья ещё с детства владели в совершенстве! Вот и несколько дней назад Майтимо всего лишь страдальчески возвёл очи к Таникветилю и горестно выдохнул, что-де в этом сумасшедшем доме ему наверняка никогда не будет покоя. И хуже от внезапного решения Макалаурэ стать наставником для старшего из кузенов Третьего дома ему уже точно не станет. Менестрель благодарно сжал его руку чуткими, музыкальными пальцами. — Я твой должник! — Я запомню! — многообещающе улыбнулся старший. Их комнаты находились рядом, так что с планами и настроениями друг друга невольно приходилось считаться. Насчёт «внезапного решения» стать наставником — это братишка неудачно пошутил. Знал бы он сам, насколько неудачно. Да Макалаурэ уже неделю ходил сам не свой, после скромной и вежливой просьбы кузена Финдарато улучшить его технику владения большой арфой. И, в конце концов, дал ему положительный ответ, только кто бы знал, как его трясло в ожидании обещанного урока. У Макалаурэ был хороший учитель-музыкант из ваньяр, и Песнопевец не сомневался, что и сам справится с ролью наставника. Нервничать заставляло иное. Арфинги, сыновья Третьего дома, всегда напоминали ему стайку золотистых оленей. Как ни встанут, как ни взглянут — всё красиво, хоть скульптурную группу с них ваяй для какой-нибудь из галерей дворца Манвэ. И внутренне такие же… олени! Прекрасные, положительные, послушные — никакие! В глубине души Макалаурэ даже понимал отца, который откровенно недолюбливал единокровного младшего брата, в сердцах именуя его «ваньярской рожей», а то и как-нибудь похлеще. Закрадывались, конечно, сомнения: а виноват ли младший из его дядьёв в собственном рождении? Равно как и в том, что дед женился во второй раз? Однако Макалаурэ никогда не пытался оспаривать отцовскую несправедливость. Себе дороже выйдет! Но Финдарато, старший кузен, был совсем не такой. Сталь под позолотой. Почему-то именно такое сравнение приходило на ум менестрелю, когда они встречались на каких-нибудь общих праздниках или в доме деда. Светлое золото волос, ясные голубые глаза, лёгкая поступь, неизменно приветливая улыбка — но на этом и заканчивается его сходство с младшими братьями. Кто лучше него может непринуждённой шуткой сгладить любую неловкость? Кто может быть упрямей его, если дело касается чего-то принципиального? Мягкий характер? Да, но не слабость. Доброжелательность и доверие? Да, но не наивность. Первый Дом уважает силу, а он вроде и не особенно сильный, но отчего Макалаурэ чувствует к нему невольное уважение? И если бы только уважение. Вон, не далее чем вчера снилось, как он целует эти сияющие голубые глаза и уголки нежных губ, касается щекой гордой шеи, обхватывает ладонями тонкий стан, проводит пальцами вдоль стройной спины, а потом… о, небеса Валинора! Кончики острых ушей менестреля ощутимо покраснели, хотя и приятно… проклятие, насколько приятно об этом вспоминать! В общем, одному Эру известно, что из этой затеи получится, но уж коль скоро обещал дать урок, слово надо держать. А от судьбы феаноринги никогда не бегали, это всяко лучше, чем мучительная неопределённость. … Арфа мелодично звучала под длинными, изящными пальцами кузена, переливы струн следовали один за другим ритмично, как набегающие волны. Но вот какая-то из волн немного сбилась и расплескалась, не добежав до берега. Макалаурэ накрыл руку ученика своей сверху, привлекая его внимание к ошибке, и сыграл неудавшийся пассаж сам: — Вот так, здесь звук безымянным, а не мизинцем извлекай. И не глуши предыдущие звуки, должно получиться арпеджио. Давай ещё раз. Финдарато старательно повторил, только пальцы его внезапно утеряли былую уверенность, и он растерянно взглянул на своего наставника через плечо. — Нет. Не так. Технически правильно, но коснись струн мягче, плавнее, как бы приласкай инструмент. Ты ведь не гвозди заколачиваешь, играй! — улыбнулся менестрель и легко коснулся его руки снова, но кузен свою кисть почти отдёрнул, уронив её вдоль струн. Пальцы его вздрагивали. Волнение или страх? А, в болото догадки, надо идти напрямую, и будь что будет! — Чего ты боишься, Финдарато? — тихо спросил Макалаурэ, пытаясь заглянуть в глаза, кузену, что было несколько затруднительно, поскольку он сидел сзади. Но что поделаешь, если музыкант, обучающий своего подопечного игре на арфе, невольно заключает ученика в бережные объятия со спины. — Тебя всего трясёт, не от холода же? Финдарато снова повернул голову и встретился с ним ясными голубыми глазами, в которых читалось смятение. Но ответил столь же прямо и смело. — Сгореть в твоём огне, Канафинвэ Макалаурэ. Ты обжигаешь. Я и сам-то себя ещё мало знаю, но потерять то немногое, с чем я уже знаком? Стать чем-то иным, перестав быть собой? Встать и уйти — выше моих сил, недостойно бежать от судьбы. Но и остаться… — он на мгновение зажмурился, не в силах говорить дальше. — Ты уже остался, — в голосе феаноринга послышалось облегчение, — когда попросился ко мне в ученики, помнишь? Теперь давай с твоим страхом разбираться… Можешь откинуться на меня? Мы уже достаточно играли, тебе необходима передышка. Арфинг чуть подался назад, опершись спиной на широкую грудь кузена, и его голова как-то сама собой оказалась на его тёплом и твёрдом плече. И сам ощутил, как блаженно расслабились мускулы и ровнее забилось возбуждённо частящее сердце. Песнопевец бережно коснулся его разметавшихся золотистых волос, поглаживая их кончиками чутких пальцев, как будто касался струн. Негромко заговорил, чуть обдавая горячим дыханием, шелковистое, изящно заострённое ухо. — Золотое на чёрном, так красиво... Сплести бы наши пряди друг с другом… Я — «кующий золото», но ведь и ты — Лаурэфиндэ, Златовласка… Как я могу сжечь такую красоту? Разве что расплавить и перековать так, чтоб золотой слиток стал шедевром. В тебе спит огромная, нерастраченная нежность, Финдарато. Представляешь, какой чудесной музыкой она могла бы стать? Музыкой, сыгранной тобой… Губы ученика тронула мечтательная улыбка, страх растаял, куда-то ушло и напряжение. — Я бы сыграл… о тебе, Макалаурэ! — Ты это можешь. Только кому ты сейчас не веришь, Финдарато? Мне? Или себе? — Не знаю… я вот так никогда об этом не думал… — Ты мне уже доверился, попросив о наставничестве. Не малодушно ли по отношению к себе самому будет на полпути повернуть обратно? Я ничему не смогу тебя научить, не изменив тебя при этом. Но это уже, знаешь, как в кузне — я указываю молоточком, ты бьёшь молотом. — Я понимаю… Я не хотел бы остаться металлом-сырцом… — Тогда перестань для начала бояться собственных желаний. И уж в этом я готов тебе помочь… прямо сейчас. — А… а ты сам, Макалаурэ? — А я хочу. И не боюсь! Тёплые, нежные, возможно, что ещё и нецелованные губы чуть приоткрылись ему навстречу, менестрель медленно их коснулся своими, сухими и горячими. Чуть раздвинул их кончиком языка и тихо застонал от восторга, когда ощутил, как Финдарато отвечает ему. Сначала робко, а потом всё смелее, и поцелуй, начавшийся слегка неуверенно, постепенно увлёк обоих. Финдарато чувствовал пламя менестреля — но не гудящее, не плавящее, как огонь кузнечного горна. Нет, то были яркие, игривые язычки огня, снующие, казалось, прямо под его кожей, согревающие и радостные, обдающие всё тело каким-то тёплым ознобом. — Пламенный… — тихо произнёс Финдарато, вынырнув из поцелуя, глядя в серьёзные и искренние глаза наставника. — А я ведь даже и подступить к тебе стеснялся… — Стеснялся… ко мне? — в серых глазах музыканта метнулась тень удивления. — Но почему? Это, скорее, мне бы следовало робеть перед тобой… Златовласка! — Ты смелее. Ты поёшь перед любой толпой, на пиру ли, на площади. И тебя слушают. Я же пою немного в одиночестве и играю только для близких… Почему-то кажется, что получается у меня ужасно, и уж во всяком случае хуже, чем у тебя. — Так и не надо играть, как я. И петь, как кто-либо. Так, как ты, не споёт никто. Хотя… конечно, при этом неплохо ещё бы и в ноты попадать! Финдарато рассмеялся, как золочёный бубенчик прозвенел, развернулся к менестрелю всем корпусом, легко сжав его руки в своих. Неловкость исчезла, растворилась, как мёд в квениласе. Они пересели на низенькую кушетку у окна и продолжили разговор, так и не разнимая рук. Макалаурэ тоже невольно улыбнулся. Доверчивое пожатие, мягкая и тёплая кожа, ласковые руки, ласковые… интересно, а меч он такими нежными руками удержит? Надо бы позвать его на тренировку. И ещё где-то в бардаке зарыты наброски струнного дуэта, надо найти и доработать, потому что теперь, кажется, есть с кем играть!  — Ты меня Пламенным назвал… Так мы все такие. А разве может быть иначе, когда наш отец — Пламенный дух? Иногда он говорит, что я весь в него. Конечно, когда не ругается, требуя тишины. — Вот уж кого не хочу сравнивать с прочими, так это тебя, Макалаурэ! Хотя я тебя пока так мало знаю. — Финдарато … Этой беде легко помочь. Пусть не особо дружны наши отцы, но нам-то никто не мешает открыть свои сердца друг другу? Кузен просиял, как Лаурелин сквозь ненастный день. — Позволь, я немного об этом подумаю? Мне уже пора. Но я вернусь послезавтра, обязательно! Распрощались они даже несколько церемонно, когда Финдарато вежливо раскланялся с хозяином и хозяйкой дома, а Макалаурэ вышел во двор подсадить его в седло. — Ну, и как дела с твоей валинорской феей? — хлопнул его по плечу Майтимо. — В смысле? Мы на арфе играли! — А, это теперь так называется? — довольно заржал оказавшийся рядом Тьелко, средненький, и чуть не выхватил смачного леща с двух сторон сразу. Спасла его природная ловкость: успел увернуться, змей ехидный. Ох, каким развратным Песнопевец себя чувствовал после того поцелуя! Будто пытался склонить невинного кузена к чему-то ужасно непристойному. Так ведь и хотелось, ох как хотелось этого самого, непристойного. С ним. Особенно, ночью. До дрожи, судорог и кусания измятой подушки. От мыслей, что эти нежные пальцы не только рукоять меча могут сжать, он вообще чуть не взвыл, пришлось помогать себе самому. Вручную. Вернётся ли он назавтра? Захочет ли дальше заниматься и вообще иметь с ним дело? Но все сомнения менестреля растаяли в тот момент, когда во дворе раздался стук копыт, и Финдарато стремительно слетел с седла прямо ему в руки, словно озарив всё вокруг тёплым золотистым светом. Свет — в пушистых волосах, свет — в сиянии ясных голубых глаз. Яркое, оранжевое пламя Макалаурэ радостно плеснуло ему навстречу. И внезапно стало неважно, что говорить, и времени на всё, что хотелось вместе успеть, оказалось так мало! Потому что разучивались ноты и звучали струны, и меч на тренировочной площадке всё увереннее взлетал в руках арфинга. А когда оказалось, что он ещё и стреляет неплохо, даже Тьелко проникся к нему некоторым уважением. И уж совсем неожиданно, братья начали с ним иногда советоваться, а задирали и подкалывали не больше, чем обычно друг друга. Чем чаще они играли вместе, тем лучшего взаимопонимания достигали. А когда струнный дуэт окончательно зазвучал так, как сочинителю и замышлялось, Финдарато сам восторженно кинулся к нему на шею. Менестрель поражённо замер, но только на мгновение. Поцелуи кузена были словно россыпь ясных сполохов Лаурелина, осыпавшие его лицо, шею, волосы… Золотое, белое, тёпло-знобящее, закружившее голову и выбившее почву из-под ног. Он сдавленно простонал и сгрёб ученика в объятия, самозабвенно целуя в ответ. Жаркая волна, поднявшаяся откуда-то снизу тела, оказалась обоюдной. Обоюдоострой. — Финдарато? Я тебя правильно понял? — изумлённо поднял бровь менестрель. — Правильно, Кано, ты меня уже давно правильно понял. — Ах ты, хитрец! — Не более, чем ты, мой друг! — лукаво улыбнулся арфинг в ответ. Изучать тела друг друга оказалось куда увлекательнее, чем настраивать арфу. Избавиться от жмущей в самом интересном месте одежды, прильнуть обнажённой кожей — к коже, переплести золотое с чёрным… И как только его угораздило так непростительно утратить бдительность? — Так… только я что-то не понял: кто кого перековывать-то будет? — запоздало возмутился притиснутый к кровати на обе лопатки Макалаурэ. Несмотря на изящное сложение, силой его ученик тоже не был обижен, да и истощением отнюдь не страдал. — Ну, на сегодня ты инициативу уже упустил, — мечтательно улыбнулся коварный арфинг, скользнув рукой ниже по его телу. — Но ты не унывай… не обижу… — Так ты… умеешь? — Песнопевец был окончательно сбит с толку. — Теоретически, — скромно улыбнулся кузен. — Но я люблю изучать новое, и вот совсем недавно откопал в отцовской библиотеке весьма любопытный свиток… Кстати, ты ничего не имеешь против запаха миндального масла? Приступ истерического смеха окончательно лишил менестреля остатков сил и воли к сопротивлению. — Финдарато! Прости — я самоуверенный мудак, и поделом мне! Но право на реванш я оставляю за собой. — Отчего бы и нет? Но тогда уж и озаботься заодно прогулкой в свете Тельпериона, стихами, вином… ну и чем там ещё полагается прельщать потомка трепетной ваниарской девы? Отсмеявшись, Макалаурэ откинулся на подушки. Протестовать уже совершенно не хотелось: уж очень нежные пальцы оказались у этого прохвоста. И губы. Воистину — в тихом омуте… вот такие сомы водятся! Струнный дуэт дебютировал довольно скоро — на скромной пирушке, которую они затеяли с братьями, кузенами и кузинами на берегу уединённого озера, втайне от родителей. Макалаурэ играл увлечённо, с восторгом ощущая, как напарник идёт рядом, уверенно поддерживая основную тему. Эльдар внимательно слушали взлетающие к небу переливы двух арф, а в конце разразились восторженными аплодисментами. На щеках Финдарато вспыхнул смущённый румянец, но глаза торжествующе сияли. А Макалаурэ лишь мечтательно улыбался, лелея тщательно подготовленный план коварной мести. Потому что совсем скоро он сыграет с этим вероломным мерзавцем совсем иной дуэт. По крайней мере, он теперь точно знает — они с кузеном друг друга стоят!