«Ударник»

Ядовитый дым заполнял машину. Куплинов кусал фильтр, зубами ища шарик с мятой. Щёлк. Дым постепенно стал приятнее. Вздох. Он затянулся глубже, подержал в горле и выдохнул в лобовое стекло. — Помнишь самое первое дело, с которого начали считать именно мои жертвы? Дима не замечал, что старается поймать носом как можно больше вкусного дыма. — Да… — очнулся он. Сейчас предстоял не шутливый разговор — он напрягся, даже выпрямил обыкновенно сутулую спину, и как поджался на сидении рядом, сверля Куплинова в профиль. — Это ещё было на заводе, вы опрашивали всех работников и их родственников и ничего не смогли найти. У всех, как я понимаю, было алиби? — Да… — повторился Карпов. Куплинов стряхнул пепел. — И даже у меня? — Что?.. — И даже у меня, говорю? — Ты работал там?.. — Да. Довольно долго, года два. Сам не знаю, как меня туда занесло. Я вроде хотел заниматься чем-то стоящим, а поступил в техникум и в итоге смог пойти только что на завод. Вот ведь, блять. — И ты был в списке работников, которых мы опрашивали… — Да. Я сам помню… Меня опрашивал какой-то блондинистый чувак. Ну такой, знаешь, с делано жёстким тоном, весь из себя на выебонах, а видно, что ему не по себе. «Саша…» — А ещё я помню других работников полиции… Они стояли поодаль и осматривали всё вокруг завода, хотя улик не оставалось, все были в здании. И знаешь… Я, помнится, видел одного парня, такой тощий, бледный, стоял у машины и, не поверишь, смотрел в точности на меня. Я ещё тогда подумал, что не очень-то ты и подходишь для роли полицейского, даже если младшего ранга. — А для чего подхожу?.. — Не знаю. Такие как ты обычно или старчиваются, или работают какими-нибудь фэшн-дизайнерами, моделями. Гей-шлюхами. — Я похож на гей-шлюху? — Нет, нет. Просто ты такой… какой-то неженка. Поэтому сказал. Ну, вообще, ты похож на задрота какого-то. Тебе б в игры сидеть рубиться в съёмной коморке. Дима поджал губы и язвительно улыбнулся, отворачиваясь. Куплинов тем временем отъезжал. — Я ещё тогда подумал, что убью тебя. Мышцы больно съёжились, по шее к затылку прошел жар, поднимающий волоски. От лица же наоборот — кровь отхлынула. Карпов с трудом вобрал воздуха и, покуда его голова начала звенеть, вопросил: — То есть ты сейчас… Куплинов согнул брови домиком и рассмеялся, внезапно протянул к нему руку и начал хлопать по плечу: — Вот дурной! Ай, ебать, у тебя плечи пиздец тощие, аж костью по ладони, сука… Пока не отпускало. Не хватало силы даже повернуться. — Нет. Я просто хочу поговорить, пока мы едем. Объяснить тебе кое-что. Дима кивнул. — Я передумал тебя убивать, когда ты пришёл ко мне. Мне показалось это и глупым, и смелым. Ты взял и в одиночку пришел к тому, кого подозреваешь в серийных убийствах! Просто охереть как по-идиотски, но потом я подумал… Ты же отчаялся, верно? Тебе просто некуда пойти. У тебя же нет девушки? Ты бы не стал рисковать, будь у тебя кто-то или что-то. Ты один. Так же, как и я. — Я думал, у тебя есть Нонна… — Да, это так… Но я считаю, что нам нечего делать тут. Когда я вижу, как она мучается… Когда я смотрю, как она делает себе инъекции, как плачет в ванной, думая, что я не встал с кровати, как уходит в комнату с очередным мудаком… Я чувствую, как вот-вот поеду крышей. Я чувствую, как это неправильно, и я уже не способен что-либо изменить. Точнее, способен, но пиздецки, просто пиздецки боюсь это делать. На его худом лице вдруг дёрнулась улыбка. — Ты не видишь, а у меня руки дрожат. Как у самого последнего труса дрожат, представляешь себе? Так вот, и я… Решил, что тебя нужно окунуть в это. Позволить тебе посмотреть, как это. Что значит, когда нет выхода. Посмотреть на тех, кто приходит в бар. Посмотреть на Нонну, которую уже не спасти. На меня. Я же ебаный мудень, видишь? Я убивал, о, я так убивал! Блять, да мне должны прописать такие круги ада, какие только у Иуды прописаны! Они остановились на светофоре. — А ты? У тебя всё впереди есть. Стоит тебе только уйти с этой работы, уйти от всего, что ты сейчас имеешь, попробовать стать тем, кем ты хочешь. Тебе может, блять, казаться, что такого не существует, но, блять, у тебя всё впереди, Дима, у тебя всё есть, ты, блять, слышишь?! Ещё раз, ещё раз ты будешь резать себя, ещё раз ты посмеешь рисковать просто так, думая, что нихуя не представляешь из себя, я тебя из-под земли достану и придушу. Дима загипнотизированно смотрел на Куплинова, и его молодое, худое лицо постепенно будто то отдалялось, то приближалось, хотя ни один, ни другой не двигался. У него самого задрожали руки. К кадыку подступил тяжёлый комок, спину гладили холодные волны. Машина тронулась. — И сейчас, когда ты видишь конец, всё, занавес истории об «Ударнике», о Нонне, о баре, ты должен допереть до того, что ты жив. И что тебе что-то надо сделать ещё. Я, может, убил тридцать человек, но одного я спасу. Понял?! Дима вздрогнул, машина слегка подскочила на какой-то неровности. Лицо Куплинова влажнело, его глаза влажнели. Дима чувствовал, будто ему в мозг вводят шприцом что-то ледяное, что-то похожее на кофеин с энергетиком, что-то такое ядовитое и чёрное, такое ослепляющее, такое жуткое и больное, что его голова сейчас хлопнет и разорвется. Куплинов сжал зубы так, что проступили мускулы на небритой челюсти. Его руки были твёрдыми, напряженными до предела. Диме хотелось разлететься, взорваться, ослепнуть, оглохнуть, не чувствовать ничего, не знать, хотелось забыть все те слова, что сказал ему Дима сейчас, забыть о том, как сильно ему прямо сейчас захотелось ударить его, вжаться в него, впечататься губами, драть на нем волосы, вмазать так сильно, насколько вообще способны его руки. — Почему я?! Дима, почему я?! — Потому что ты стоял там! — Куплинов вдавил газ. — Там, где я убил! Блять, убил! Ты вошел туда, ты записывал, ты стоял рядом, пока я наплетал свое алиби! Потому что ты, блять, пришёл ко мне в квартиру. Ты, блять, мог сдохнуть, но ты пришёл! Я убить тебя мог, долбоёб! Я не человек, понимаешь?! Я мог убить тебя, разбить твою голову о стол, я мог закончить твою жизнь, поставить отметку ноль на твоём прошлом, настоящем и будущем! — Дима, сбавь скорость, прошу, сбавь скорость… — Никого впереди нет, заткнись и выслушай! Я ужасен. Я омерзителен. Я нечеловечен. Ты это понимаешь? Карпов смотрел на него всего пять секунд, прямо в глаза, хоть ему показалось это чрезмерно долгим, таким долгим, что этого времени бы уже хватило на то, чтобы они разбились в лепешку, встреться им машина наперерез, а потом просто сказал: — Нет. Неожиданно лицо Куплинова потеряло всякую эмоцию, и тут же на нём проступило искреннее, внутреннее, холодное удивление. — Что? — Ты не омерзителен. Мне. — Да ты ещё и что, на самом деле влюбился в меня? Долбанный педик, боже… — Я, может, и долбанный педик, но я не такой глупый! — Хорошо. Мы уже почти на месте. Если ты не такой глупый и точно веришь в свои дурацкие чувства, прямо сейчас возьми и поцелуй меня. В голове всё-таки что-то взорвалось. Дима обалдело замер. Всё двигалось, но как-то замедленно. Сам он не двигался от слова вообще. Просто в один момент обратился в нелепую статую, вросшую в обивку сидения. А Куплинов, резко вильнув влево, ударил по тормозу и повернулся на него всем корпусом: — Давай! Я убил при тебе человека. Я усыпил тебя хлороформом и дал тебе то, от чего тебя клинило и выковрёживало. Я сделал так, что ты сходил с ума всё это время. Что же, если ты такой конченный идиот, поцелуй такое чудовище, как я. Дима подался вперед и впечатался в его губы. Раз. Два. Три. Сухие. Сухие и вкусные, как сигареты. Колется… Четыре, пять, шесть. Голова ходуном и звенит, будто сделана из меди и по ней только что ударили что есть дури. Раз удар. Два удар. Три. Господи, до чего же вкусно… Нереально. Не материально и при этом до ужаса материально. Горячее ударило в щёку. Дыхание. Семь. Дима подался ещё, ещё, ещё, уже забираясь на панель передач, что-то там сдвигая, но похуй, съехал коленом на водительское сиденье и схватил лицо Ударника. Восемь, девять, десять, одиннадцать… Щетина колола его пальцы, колола лицо и царапала подбородок, пульс готовился разорвать шею, но… Боже, как же он на самом деле хотел этого. Казалось, он уже не боится ничего. И не думает ни о чём. В его голове нет вопросов. Нет желания размышлять о чём-то. Есть только сухие пьянящие губы и неожиданная мокрость слюны чужого рта. Слюна на вкус как сигареты. Горьковато-мятная, до одури нужная. Дима прогнулся и чуть не оторвался, желая вдохнуть, но всё же сумел кое-как хватануть воздух носом, воздух, смешанный с запахом тела, и вломиться промеж губ. Куплинов ударил его по боку, когда он коснулся его языка, резко выдохнул и вдруг сам подался навстречу, упираясь в него лбом и хватая губы губами. Удар за ударом. Удар за ударом. Сердце из груди. Сердца не существует. Сердце пропало. Всё пропало. Есть их головы. Они ещё не пропали. Их головы, тесно прижатые друг к другу. Такие настоящие губы. Такие тёплые. Такие не угрожающие… Он не боится? Он правда не боится? Он раскрыл глаза. Так близко. Он видит каждый миллиметр так больно близко. Рука на его боку сжимается. Куплинов тоже открывает глаза и слегка отстраняется. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Горькое с мятным послевкусием заполняет его рот и нос, режет глаза. Серые глаза напротив оказываются потухше-голубыми. Со множеством сеток-капиляров. Он неуклюже висит над лицом, которого боялся. Он начинает бояться заново, но другого. Резко опаляет мозги. Резко становится мало, мало, мало… — Пожалуйста, не делай этого… — Карпов падает ладонями на его плечи. Не отрывается от глаз. — Дим, не делай этого… Куплинов распиливает его глазами. Медленно, жестоко, сверху-вниз. Пространство вокруг скрипит. Лёгкое гудение и скрежет воздуха. — Дим, Дим… — шепчет он и снова припадает к губам: смазано, задыхаясь, с глупым и разбухшим в рёбрах сердцем. Так бестолково оно стучит. Так бестолково звучит его голос. Куплинов ослабше опирается спиной о дверь и несвязно то перехватывает, то отпускает его губы в ответ. — Дима, Дима, Дим… Карпов проскуливает что-то, едва похожее на имя Ударника, и сползает ему в шею. Становится хуже. Здесь Ударником пахнет насыщенней, концентрированней… — Ты хороший парень. — Куплинов погладил его по боку и похлопал. — Спасибо за время с тобой. — Нет, нет… — Дима вцепляется пальцами в рубашку. — И целуешься хорошо. Кому-то точно повезёт. Кому-то… кому-то… — Прошу, нет, не надо, умоляю, Дим, блять, нет, нет, нет, нет… Куплинов треплет его по затылку, как ребёнка. Вдумчиво заглядывает во влажные глаза. — Вот так. Пойдём. — Он находит рукой ключ зажигания и выдергивает его. Аккуратно отодвигается от Димы и толкает дверцу. В машину вваливается шум улицы и запах скошенной травы. Стоит тёплый июль. Пахнет травой, солнцем и нагретым асфальтом. *** Они идут рядом. Очень близко, напряжённо и ломко. Куплинов распрямляет плечи и посматривает на прохожих. Карпов бледен и агоничен. Это конец. Конец. Это конец… «Он запутавшийся человек». «Запутавшимся людям, как потерянным псам, нужно тепло, без него они умрут в холоде и пустоте. Вероятно, ты его печка». Он едва чувствует землю под ногами. «Я не причиню тебе вреда. Ты должен подняться и уйти со мной». Перед глазами плывет. «Я дам тебе смысл». Железная картонка прибита к двери. «Отделение полиции»… «Ты не вершитель судеб, Куплинов. Ты просто слабый».