And the Snakes Start to Sing

POV Frank А вы знаете это чувство, когда боль с предательством заполняют твою душу, превращаются в ненависть? Знаете всю эту боль и отвращение к миру, когда ты, словно брошенный котёнок, блуждаешь по улицам города, надеясь, что хоть кто-то тебя спасёт от этой пустоты? Вы чувствовали всё это предательство, когда ваши родители больше любят свою работу, нежели единственного ребёнка? Я раньше думал, что это всё пройдёт, родители снова начнут меня замечать, любить и заботиться, но каждый раз разочаровывался, когда, вместо отца и матери, видел записку на холодильнике или на столе рядом с, уже остывшей, едой. Я возненавидел их за это: за то, что они вовсе забыли про меня, когда я стал уходить из дома к друзьям. Нет, я не собираюсь выделять их кавычками или ещё чем-то, потому что они действительно мои друзья, проходят весь этот путь вместе со мной, и мы не останавливаемся. Мы продолжаем уходить из дома, рано начали пить, закурили в 14 лет. Разве, такое делают дети со столь малого возраста? Разве, родители разрешают детям набивать по десять татуировок за месяц? Не думаю, что такое есть в нашем мире…

Но в каждом правиле есть исключения.

Сейчас, когда стало уже совсем поздно, они спохватились, когда им позвонила классная и сказала, что у меня очень плохое поведение. Даже, если это и так, то это не значит, что нужно вызывать родителей, которым всё равно на ребёнка. Что они могут мне сделать? Наругать? Забрать все карманные деньги? Нет, им же всё равно… Мне раньше так казалось… Но совсем недавно, почти пять минут назад, я понял, что глубоко ошибался… Передо мной стоит злой отец и расстроенная мать, которые пекутся о своей репутации больше, чем обо мне. Они пытаются вбить мне в голову, что я не должен так себя вести, ведь позорю себя и их. Если бы они знали, что мне на это глубоко плевать… Я не осмелюсь им это в лицо сказать, но однажды сделаю это, когда стану независимым от них… — Фрэнк, мы очень огорчены, и поэтому мы хотим тебе сказать, что… — мать глубоко вздохнула, стирая со щеки искусственные слёзы. — Ты отправляешься в интернат, — с долей нескрываемой радости, произнесла она. Я всегда знал, что кто-то из них будет рад тому, что меня скоро отправят в это место. — Отлично, я пошёл собирать вещи, — за эти слова я получил грубую пощечину от отца и взгляд, полный презрения от матери. Схватившись за больную щеку, со злобой и ненавистью, что была в моей душе, хотел отвернуться и уйти в свою комнату, как меня схватил отец за запястье и остановил. — Послушай меня теперь, а потом иди собирать свои вещи, — прошипел он, отталкивая меня от себя. Как же меня тянет блевать от его поддельной злости … — Завтра утром ты должен встать в шесть, собрать все вещи, что остались для того, чтобы ты мог привести себя в порядок, и к восьми быть готовым. Тебя отвезёт водитель, — даже попрощаться не хотите? Здорово, я тоже.

Теперь я точно свободен и независим от них.

Я спокойно поднялся по длинной лестнице на второй этаж, где находятся комнаты. Зайдя в свою, запер дверь, не желая, чтобы кто-то беспокоил меня. На минуту мне показалось, что я совсем один, что у меня никого нет, кроме пустой комнаты, по которой гуляет прозрачная штора из-за сквозняка; музыкальный центр, что мне купили, чтобы я мог развлекаться, когда нет родителей - стал чужим, не моим, неродным; кровать, что когда-то была тёплой и мягкой –холодная и жесткая, а подушки вовсе деревянные; плакаты, которые когда-то были развешаны мной на стенах - отвратительные, и на секунду я подумал, что терпеть не могу эти группы. Только гитара, что была когда-то моим другом, стала моей опорой и дорогой в тёплые воспоминания. Я помню все прекрасные вечера, вечеринки и просто посиделки с друзьями где-то в парке. Улица становилась моим домом, друзья — семьёй, а темный тротуар — неотъемлемой частью жизни. Я помню, как мы смеялись, изображали влюблённые пары, пили и мешали другим наслаждаться тишиной, будучи не в себе. Я помню, как плакаты становились кладом, когда они были редкими, особенно тех групп, которых давно уже нет.

Помню это всё, потому что хорошее — не забывают.

Наутро, после долгой ночи воспоминаний и собирания вещей, я понял, что гитару не стоит оставлять, потому что, возможно, к моему приезду — её не будет, да и друзей не оставляют. Кстати, о птичках. Надо бы ребят предупредить, что я проведу два года в интернате, иначе допросов потом не избежать, как и обид. Первому я написал Джереми, затем Тейлор пришлось сообщить это. Дальше список был мал, как и весь мой круг общения. Я не стал никому отвечать, сказав себе, что так будет легче.

И, действительно, так было легче…