Другой

Ты другой во всем, и я знаю это с детства. Забавно, но при всей своей гениальности ты сам понимаешь это много позже. Долгие годы твоя инаковость имеет для тебя название «полидактилия», остальное ты просто упускаешь – самым бестолковым, самоуверенным, самым «фордовским» образом. Родители спокойны: ты умный мальчик, а такие часто бывают странноватыми; одноклассников вскоре приходится успокаивать мне – кулаками. Но даже когда все закрывают глаза (или им закрывают рот), я вижу: с тобой что-то не так. Впервые я ясно понимаю это, когда нам обоим нет еще и шести лет. Ни с того ни с сего ты спрашиваешь меня, не кажется ли мне странным, что у стула есть спинка и ножки. «А как на нем иначе сидеть?» – интересуюсь я, и ты высокомерно фыркаешь: братишка дурак. Не может у неодушевленного предмета быть частей тела – у него и тела-то нет, чтобы его делить! Для тебя это совершеннейший, очевиднейший бред, и, загоревшись, ты с апломбом ученого, сделавшего гениальное открытие, доказываешь мне свою теорию, сыпля терминами и ежеминутно апеллируя к «элементарной биологии». Тот же смысловой раскол вдруг начинает происходить со многими другими предметами, окружающими, кажется, теперь не нас, а только тебя: ручка двери в нашей комнате, горлышко бутылочки с мамиными сердечными каплями, нос отцовской лодки... Это алогично, утверждаешь ты, когда одно и то же слово может обозначать как часть тела, так и нечто совершенно к ней не относящееся. Я спорю: но похожее! Ты выглядишь сбитым с толку и требуешь перестать дурачится. И ты предлагаешь все переназвать. Я быстро покоряюсь твоему энтузиазму, мама мирится с нашим запоздало развившимся птичьим языком, и на какое-то время все становится на свои места. Из нас именно ты – «умный близнец», и постепенно мне начинает казаться, что и эта твоя идея имеет под собой почву. Только вот в школе так не считают. Одноклассники покатываются со смеху, когда ты говоришь что-то вроде «опора парты», учителя злит твой отказ использовать выражение «устье реки» («У реки не бывает устья!» – доказываешь ты упорно, чуть не плача). Постепенно тебе становится ясно, что ты что-то упускаешь. Все реже от тебя слышны новые призывы вроде того, что нужно по-разному называть чай-растение, чай-высушенные-листья-этого-растения и чай-отвар-этих-листьев. «Это так же глупо, как называть яблоню шарлоткой», – говорил ты раньше. Похоже, даже это больше не кажется тебе таким уж глупым. Ты сдаешься в конце первого класса и, стыдясь, будто просишь списать, спрашиваешь, почему тебя называют четырехглазым. Я объясняю. Ты хмыкаешь не по возрасту иронически и начинаешь многословно убеждать меня, что очки – это не глаза, и между ними нет ничего общего; и перегораешь, не договорив. «По-твоему, очки и глаза похожи?» – ты будишь меня среди ночи, чтобы спросить. «Ты сдурел, Форд? Спи давай», – пытаюсь сопротивляться я, но приходится просыпаться и втолковывать тебе, настроенному в высшей мере скептически, почему очки похожи на глаза. «Их два». – «Ну а в молекуле кислорода два атома, но не называют же очки кислородом». «Они оба на носу». – «Глаза не на носу, а в глазницах. На носу зато бывает лейкопластырь, но...» «А! Они помогают видеть!» – «Вовсе нет! Мы видим не очками, а глазами: если их нет, сколько очков не нацепи, все равно видеть не станешь. Очки просто относятся к зрению, но так же опосредованно, как глазные капли, ресницы и слезы!» «Ну-у... они как бы такие... белые-прозрачные». – «Глаза не прозрачные! Очки не белые!» – Ты неожиданно толкаешь меня. «Да что ты привязался?! – кричу, пихая тебя в ответ в два раза сильнее. – Не знаю я, так просто говорят! Ты дурак совсем, чтобы не понимать, почему?!» И ты ревешь. Следующим утром ты смирный и притихший, глаза красные. Просишь маму налить кофе, а не «отвар измельченных кофейных зерен», и даже не протестуешь, когда она причитает, что ты съел всего «полтарелки», а не «полпорции хлопьев для завтрака». Мне странно тоскливо на душе, когда я перестаю ждать твое извечное «Я не ел тарелку!». Все как-то меняется с этого дня, и теперь ты, признанный умник, часто полагаешься на помощь своего ленивого и бездарного близнеца в разъяснении, казалось бы, очевиднейших вещей. Ты не понимаешь, но запоминаешь, как называется то и это, зазубриваешь (благо память позволяет), что «у штурвала», например, можно быть не только на корабле, но и в организации, и что при этом бестолково звучит вопрос «Где у вас штурвал?». Перегруженные терминами научные тексты ты щелкаешь как орехи едва ли не с пеленок, но когда школьная программа по литературе усложняется, ты начинаешь буквально засыпать меня вопросами: «А как это, Стэнли: “кровь вскипела в жилах”?»; «Что значит “ни жив, ни мертв”?»; «Как можно “вставать с соловьями”?». «Жизнь бьет ключом»? «Грызть гранит науки»? «Солнечная улыбка»? Одна только мысль о том, что твоя неспособность понимать элементарные вещи станет достоянием общественности, приводит тебя в ужас, поэтому ты дословно заучиваешь мои объяснения и даже ухитряешься к слову вворачивать эти туманные для тебя выражения. Никогда не ошибаясь. Не выдавая себя ничем. «Ладно, “пылать любовью” ты понимаешь?» – сонно спрашиваю я. Время давно за полночь, а мы только принялись за «повесть, которой нет печальнее на свете». В ответ на невинный вопрос ты вдруг заливаешься краской, и меня словно обдает жаром. Ощущение твоего тела, тесно прижатого к моему собственному, за мгновение делается интоксицирующим. Вскинув взгляд от книги, ты смотришь в мое лицо, как в зеркало: «А ты?..» И ты целуешь меня. Этот поцелуй незаметно, но неисправимо надламывает во мне какую-то внутреннюю подпорку, что-то важное и нужное. Но я не позволяю себе оттолкнуть тебя. «Ромео и Джульетту» нам дочитать так и не удается, а вот пережить в скором времени опыт, возможно, еще менее завидный – вполне. Это не первый раз, когда отец вышвыривает меня из дома, но первый – когда я действительно не хочу больше возвращаться. Потому что вернуться в дом означает вернуться к тебе, даже если к тому времени наша старая детская комната будет уже безраздельно принадлежать мне одному. Все, чего я хочу – это оставить тебя в прошлом, тебя и тот кошмар, который ты заставил меня пережить просто потому, что ты всерьез не понимаешь, что не так, а я всерьез люблю тебя слишком сильно, чтобы сказать «нет». Да и какое мне дело. Езжай в свой идиотский университет на другом конце страны, ведь теперь ты со всем можешь справиться и без меня. Мне удалось научить тебя тому, что необходимо знать, чтобы сойти за нормального – настолько нормального, насколько вообще может быть ботаник вроде тебя. Так что ты обязательно найдешь там друзей, а может, даже встретишь «кого-нибудь особенного» (ты теперь знаешь, что принято подразумевать под этой фразой, так что проблем возникнуть не должно). А я уж тем более проживу один. Но несмотря на мою уверенность, жизнь катится к чертям все десять лет с момента нашей ссоры. Я ничего не слышу о тебе, и, наверное, именно поэтому иногда в сердцах желаю тебе, вечному любимчику судьбы, гению, и вообще поцелованному в макушку юному дарованию, хоть тысячную часть моих бед, а иногда... иногда я просто думаю о том, что могло бы быть, если бы я вовремя проглотил свою гордость и вернулся к тебе. Ведь ты не стал бы таить на меня обиду? Ведь понял бы, что, что бы я ни болтал и как бы ни дулся, но твое счастье для меня всегда было и всегда будет важнее, чем мое собственное? Понял бы? В миг, когда я вижу тебя снова, я успеваю стократно проклясть себя за то, что желал тебе зла. Ты похож на чертова психа, и это совсем не преувеличение, да и ведешь себя под стать: бросаешься обвинениями, потом бросаешься на меня с кулаками, а дальше все происходит как в замедленной съемке... И ты так и не понимаешь – не успеваешь понять. Следующие тридцать лет идут будто бы мимо меня. Один за другим сменяются сезоны, год истлевает за годом, и хоть надежды у меня остается все меньше, решительность только крепнет. Я не останавливаюсь, потому что бросить попытки вернуть тебя равносильно самоубийству – противоречит инстинкту самосохранения. Ты нужен мне здесь, рядом, каждую секунду. Это уже даже не любовь – что-то другое, страшное, разрушительное, лишающее воли. Но когда ты возвращаешься, все неожиданно делается еще хуже. Ты стал другим, чужим, и теперь у меня даже нет надежды вернуть тебя-прежнего, потому что я каждый день вижу живое подтверждение, что тебя-прежнего больше нет и, наверное, он давно уже существовал лишь в моих воспоминаниях. Должно быть, и я кажусь тебе незнакомцем... Но нас не толкает – швыряет друг к другу в каком-то животном, больном порыве. Раньше, чем мы успеваем снова узнать друг друга. Гораздо раньше, чем мы успеваем друг друга простить. И ты не сопротивляешься. Я ненавижу это больше всего. Ты кажешься таким владеющим собой, полностью сознающим происходящее и его ненормальность, контролирующим уровень безумия, будто мы оба – одно из твоих чокнутых изобретений. Мне долго не приходит в голову мысль о том, что «казаться» не значит «быть», и в какой-то момент я начинаю ненавидеть и тебя. Но задолго до того, как мне открывается эта простая истина, я понимаю, какой ты сделался... дефектный, сломанный, и как много тебе предстоит в себе перекроить, чтобы просто приспособиться к нормальной жизни. Одиночество дурно влияет на людей, особенно на тех, кто, как ты, уже уязвим. У тебя были проблемы с коммуникацией и в детстве – теперь же они приобрели поистине катастрофический масштаб. Ты никогда не забывал уже выученного (сомневаюсь, что ты вообще способен что-либо забыть), дело на этот раз несколько в другом: иронию, и раньше дававшуюся тебе с трудом, ты вычисляешь теперь исключительно методом дедукции; интонация, жесты, кажется, утратили для тебя всякое значение; чужие эмоциональные состояния ты начинаешь сознавать, только намеренно сконцентрировавшись, буквально заставив себя мысленно встать на место другого человека. Да и то далеко не всегда. Лишь позже я догадываюсь, что и собственные чувства интерпретировать тебе удается только с помощью логики: категоризацией, исключением, но никогда так, как делают здоровые люди – не задумываясь, интуитивно. И я поневоле вспоминаю, как учил тебя, мальчика-гения, понимать то, что даже таким, как я, открывалось само собой. И чувствую себя «гипотетически нужным». Этого почему-то хватает, чтобы держаться. Я знаю, что порой кажусь тебе (а может, и правда являюсь?) гиперчувствительным психом, и ты часто не понимаешь меня, но шестеренки в этом твоем суперумном мозгу, который даже тебе самому больше проблем принес, чем счастья, крутятся, крутятся, информация анализируется, накапливается, делаются какие-то практические выводы... Остро отточенная логика помогает тебе сейчас так же, как совершенная память помогала в детстве, и день за днем я вижу, как тот ты, прежний, которого я уже успел похоронить, возвращается, возвращается ко мне. Не вытесняя, а словно исцеляя этого, нового: заполняя сколы и трещины, собирая по кусочкам то, что было сломано безжалостно и, казалось, безвозвратно. Уверен, что при желании ты уже почти можешь обмануть меня, почти можешь сделать вид, что все в порядке. ...но не станешь. Ради себя и ради меня – нам слишком поздно притворяться друг перед другом; а еще потому, что точно знаешь: я буду ждать столько, сколько нужно. Оттого тем ценнее для меня эти мгновения искренности, позволяющие до конца осознать, какой колоссальный путь ты уже преодолел, как намного лучше тебе становится с каждым днем: когда тон твоего голоса уместно и безотчетно меняется, стоит тебе обратиться к детям, когда ты без слов понимаешь, что меня что-то беспокоит, когда тактично фыркаешь над плосковатыми шутками Суса... Я останавливаю на тебе задумчивый взгляд, и губы тут же вздрагивают в безотчетной счастливой улыбке. Ты чувствуешь это – мгновенно, не поднимая глаз. И ты улыбаешься. Ты улыбаешься мне.