Творец мира

Воздух раскалился докрасна: зыбкое марево волнами поднималось от земли. Недолгого взгляда на солнце хватало, чтобы под веками закружились белые мушки. Пальмы низко склонили тёмно-зелёные головы, тоже утомлённые невыносимой жарой. Под ними прятались дети и женщины, не решавшиеся развести огонь, чтобы приготовить еду. В густой обволакивающей тишине стук топоров разносился далеко и отдавался дробью в висках. Старые засохшие деревья вырубали в любую погоду, чтобы посеять новые семена и получить в следующем году урожай. — Как бы пожара не случилось, — дон Матео неторопливо обрезал кончик толстой коричневой сигары и зажал её по-прежнему крепкими, хоть и жёлтыми зубами. Табак горчил на языке, не хватало терпкого дыма, но зажечь сигару он не решился. — Эх, даже покурить перед смертью не дадут! — Не говорите так, — нахмурилась Анита, кинув на дона Матео недовольный взгляд. Густые ресницы бросали тень на нежные девичьи щёки, смуглые и гладкие, как камушек, обласканный морем. Она была той ещё кокеткой, сводящей с ума молодых и старых лёгкой поступью, белоснежными платьями, открывавшими круглые коленки, и чудесными глазами цвета ореха. Анита уродилась вся в мать, что была родом с одного из островов Гранд Лайн, где рождались именно такие женщины — обманчиво нежные и пугающе непредсказуемые. — Хочу и говорю, — набычился дон Матео, посасывая конец сигары с до крайности обиженным видом. — Что мне ещё остаётся делать, mi pequeña? Я стар и не могу даже удержать руках топор. Что уж говорить про драки! А когда-то меня считали сильнейшим бойцом на острове! — Опять вспоминать будет, — поморщился загоревший дочерна на жгучем солнце мальчик. — Пойдём, поищем радужных крабов! — Ты что, забыл? — удивился второй мальчик. — В бухте пираты. Нам туда нельзя, пока миротворцы их не прогонят… — Вечно они копаются, пока пираты едят наших крабов и бананы! — пнул горячий песок босой ногой первый мальчик. — Я бы им всем давно показал!.. Анита рассмеялась над их словами — свежо и звонко. Это была любимая тема детских разговоров: «Ах, если бы меня взяли полицейским! Ах, если бы мне дали пистолет и настоящие пули, я бы захватил пиратский корабль и заставил пиратов отдать всё, что они награбили». Мальчишки дрались на палках и с улюлюканьем гоняли цветастых говорливых попугаев, пока матери не растаскивали их по домам. Из-за жары играть было невозможно, скука выкручивала мальчишек, как мокрое бельё, выжимая из них поток подслушанной у взрослых брани. Куда им с пиратами тягаться, если даже крепкие лесорубы и плантаторы уходили от них с поломанными топорами и рёбрами? Миротворцы обещали разобраться со дня на день. Дон Матео ждал вестника с нетерпением. В полицию шли мальчишки из тех, кого он помнил ещё несуразными кульками обгаженных пелёнок. Дези хвалился вчера, что они нарубят много дерева, чтобы построить новый мост вместо разрушенного. То есть, он всё ещё был на месте, можно было посмотреть на него с крыльца или лёжа в плетёном бамбуковом кресле, но подойти близко никто не решался. Мост был красивый, старый, с любовно выструганными перилами и подогнанными друг к другу досками. Но на другом берегу разбили лагерь пираты, захватив не только бухту, но и плантации. Миротворцы, отправившиеся на переговоры с пиратами, без колебаний заявили: придётся взрывать. Для безопасности жителей, ведь встревоженные пираты могли напасть на них, взять заложников, изнасиловать женщин. Пираты как дикие животные: если загнать их в угол, они обязательно скалят клыки и нападают в ответ, стараясь укусить как можно больнее. Не то чтобы дон Матео не верил им… Но вдруг получится договориться? Откупиться бананами и на глазах созревающими апельсинами? В море не достать фруктов, в том числе и посланных дьяволом — это только если повезёт. И не то чтобы дон Матео не знал, зачем пираты на самом деле приплыли сюда. Договаривались, торговались! Захотели бы — давно напали на город ночью, невзирая на отряд миротворцев и чистые улицы, которым совершенно не пойдут трупы женщин, детей и реки крови. Терпят пока. Ждут. Из колыхавшегося волнами воздуха соткалась высокая худая фигура. Подбрасывая ногами пыль, она приблизилась и обрела чёткость: разноцветные пятна стали рубашкой с подвёрнутыми рукавами, чёрные — волосами и штанами с подтяжками, а белая, как мел, клякса — вытянутым некрасивым лицом. Красные губы казались нарисованными, а круглые глаза вызывали ассоциацию с совами, которые на Коралио никогда не водились. — Доброго дня, — вежливо поздоровался Лаффит со всеми, в первую очередь протянув руку дону Матео. — Почему бы вам не пойти домой? От жары вам может стать плохо. — Я и не такое выдерживал, — ворчливо отозвался дон Матео, будто не он минутой ранее вспоминал о смерти и былой разудалой жизни. — А ты что нам принёс на крыльях, pajarito* (птичка)? — Пираты отказались уходить, — пожал плечами Лаффит. Улыбка стекала с его губ вместе с краской. Всякий раз, когда он появлялся в полуденный зной на улице, Анита боялась, что его лицо, глаза и губы размажутся в грязно-бурое месиво, а затем стекут на жёлтую рубашку, испачкав воротник. И на тонкой шее останется висеть только белое лицо. Лаффит продолжил: — Вечером мы перейдём на ту сторону острова и взорвём за собой мост. Течение реки быстрое, переправиться через неё пираты не смогут. Разберёмся быстро. Простите, что так затянули, мы искренне хотели решить всё мирно. — Сам-то на рожон не лезь, — предупредил его дон Матео. — Мало ли что там за пираты. И мальчишек береги. Понабирали их к себе и думаете, что с ними ничего не случится. — А должно? Лаффит всегда был учтив, вежлив и обходителен. Помогал старикам, играл с детьми и дрался с пиратами, что заплывали в их края. Но чем старше становилась Анита, тем чаще замечала какую-то неестественность в его движениях, жестах. Улыбка появлялась на его лице мгновенно, комплименты соскальзывали с языка легко, будто смазанные жирным пальмовым маслом. Анита помнила другого Лаффита — бледного, хмурого, мрачного и очень, очень страшного. Он изменился так легко и естественно, что горожане не заподозрили ничего неладного. Вырос мальчик, говорили они, дурь из головы вылетела, понял, чем должен заниматься по жизни. И то верно: с детства Лаффит мечтал выйти в море. Карты рисовал. Дон Матео журил Лаффита столько, сколько хотел. Старику льстило внимание, с которым его слушали — кивая в нужных местах, поддакивая и щурясь от бившего в глаза солнца. Потёкшая помада сделала лицо Лаффита грустным и ещё более отталкивающим, так что он поклонился дону Матео, отсалютовал нелепым цилиндром мальчикам и Аните и снова нырнул в облако жара, что скопилось над главной улицей Коралио. Главная улица добиралась до центра города и там распадалась на несколько маленьких дорог-тропинок. Их никто не прокладывал, жители протоптали сами, спеша то к Губернатору, то в маленькую церквушку, то к небольшому деревянному дому, где часто собиралась молодёжь. В такие удушливые дни там вряд ли кто-то появится, но Лаффит обязан был проверить. Он таскал за руки упиравшихся девочек и отдавал родителям, если видел в их зубах огромные сигары. Он забирал выпивку, напоминал о комендантском часе и никогда — ни разу — не тронул ни одного ребёнка пальцем. На крыльце Дома, именно так его называли, сидел Сал, широко расставив ноги. Между ними извивалась девица из того рода, какие есть на любом острове, каким бы процветающим и развитым он ни был. Проституция на Коралио не запрещалась, но и не поощрялась, все просто закрывали глаза или отводили их, когда совали девкам деньги в трусы и копошились затем вдвоём на одном матрасе. Лаффит не понимал, что приятного в обмене жидкостями, прикосновениях потных рук и вставлении члена во влагалище женщины. Он пробовал, конечно, когда был подростком — было бы странным, не сделай он этого, но восторга не испытал. Зато Сал и ему подобные прекратили свои идиотские шуточки, решив, видимо, что секс автоматически делает мужчину мужчиной. Лаффит с ними не спорил — беседы с тупицами его раздражали. Спина девицы обгорела на солнце, кожа шелушилась и слазила целыми нитями омертвевшей кожи. Под ней скрывалось нежное беззащитное тело, трогательно розовое, почти перламутровое в зависимости от того, как падал свет. Лаффит встал в тени соседнего дома, прижался лопатками в тёплому шершавому дереву и уставился на пока расслабленного Сала. Он был слишком занят собственным членом во рту шлюхи, чтобы обращать внимание на окружающий мир. В такую жару целомудренные девушки не показывали носа из дома, как и женщины, и большинство мужчин. Главная улица и тропинки были безлюдны. Самое время предаться… Лаффит задумчиво прикусил губу, вспоминая забавное слово из книги, которая попалась ему вчера в отцовской библиотеке. Да, кажется, оно. Предаться разврату. Неплохое определение для абсолютно неаппетитного зрелища. Громко хлюпая, девица сосала короткий толстый член, облизывала тёмно-бордовую головку и давила языком на выступавшие вены. Сал чесал яйца, дёргал бёдрами и поторапливал девицу, чтобы работала быстрее. Наверное, понукания сработали, потому через пару минут Сал зажмурился, откинул голову назад и вцепился в волосы шлюхе, как беспомощный слепой зверь. Когда девица встала, пошатываясь, Лаффит увидел потёки спермы на её лице и груди. Что ж, каждый развлекается по-своему, и не Лаффиту осуждать сверстников, которые предпочитали с гоготом тискать легкодоступных девок, пить вино и играть в миротворцев — а они именно играли, придумав себе идеальный мирок, в котором не может произойти ничего страшнее взбесившейся собаки. В реальном бою от них вряд ли будет толк, но кто прислушается к разумным словам, если Губернатор уже всё решил? Конечно, намного престижней, если будущий муж твоей единственной дочери служит в полиции, а не устраивает пьяные дебоши в барах. Пока на него не надели кольцо, Сал вовсю наслаждался холостой жизнью. Отчасти Лаффит мог его понять — представить, что должны в такой ситуации думать нормальные люди и повторить их реакцию, — но понимание настолько крепко замешалось на отвращении, что даже мысль об этом вызывала горьковатый привкус во рту. Лучше посочувствовать шлюхе, которой приходилось обслуживать немытых потных клиентов на самом солнцепёке. — Эй, бледная поганка, — не считая нужным натянуть трусы и скрыть опавший дряблый член, Сал развязно окликнул Лаффита. — Нравится смотреть, а? Сам не можешь, так за нами следишь? — Ты ошибаешься, — вежливо откликнулся Лаффит, поглядывая кротким взглядом из-под полей цилиндра. — Я всего лишь хотел сказать, что выдвигаемся вечером. Надеюсь, тебя не отвлекут какие-нибудь очень важные дела. — Никуда эти пираты не денутся! — скривился Сал. — Было бы из-за чего трястись… Вали давай, от твоей постной рожи блевать хочется. — Взаимно, — ответ был предельно вежливым и тактичным. К тому времени, когда Сал сообразил, что его оскорбили, Лаффит уже добрался до церкви, где сообщил о вечерней операции. В прохладном здании прятались от жары немногие, но среди них были и полицейские. — Не жарко тебе по такой духоте бегать? — спросил один из них. — Мог бы подождать, скоро сядет солнце. — Кто предупреждён, тот вооружён. Разве не этому вы меня учили? — удивился Лаффит, вскинув брови. — Да, но… Ладно, поступай, как хочешь. — Полицейский облизал пот с верхней губы. — Твои родители были хорошими людьми, — вдруг начал он, глядя куда-то перед собой. Лицо Лаффита помрачнело. — Жаль, что они не видят, каким ты вырос. — Пожалуйста, не надо об этом, — сухо попросил Лаффит. — Хорошего дня, сеньоры. Он буквально летел по пустым улицам в тенях пальм и домов, не замечая, что его тень не успевала за ним — стелилась по земле в двух шагах позади, превращаясь то в крылья, то в бесформенную кляксу. Дома стало легче. Лаффит плеснул в лицо тёплой водой из кувшина, а остаток жадно выпил. Кадык дёргался, пока на дне не осталось ни капли. Жирные следы помады застыли на глиняных стенках. Лаффит просидел полчаса перед открытым окном, ожидая малейшего дуновения ветра. Он ни о чём не думал и никого не вспоминал, даже родителей, просто пялился в потолок, моргая только когда глаза пересыхали и скрипели от песка и пыли. Под половицей были спрятаны книги по навигации и карты, нарисованные ещё в детстве. На шкафу — свежие работы, медленно сохнувшие из-за дешёвых чернил. Рисовать то, чего никогда не видел, было довольно проблематично, но Лаффит внимательно изучал схемы подводных течений, разглядывал старинные карты и вспоминал рассказы моряков, которых получалось разговорить после кружки-другой пива. Он не оставил своей мечты когда-нибудь выйти в море, нет. Бывают моменты, когда разумней отступить, подождать и не торопить события. Ведь пока ему не с кем плыть, нет корабля и средств, чтобы продержаться хотя бы неделю. Мерзко это признавать, но сонный Коралио с его плантациями, влажной чёрной землёй и сочной зеленью слишком плотно оплёл Лаффита своими корнями, ветками, лианами. Слишком тянуло назад прошлое — о котором, как назло, норовил вспомнить первый встречный. Его отец был офицером и путешествовал по всем четырём морям. Однажды его отправили решать конфликт на одном из островов Гранд Лайн, откуда он привёз домой не только медаль за отвагу и деньги, но и невесту. Формально мать Лаффита не была пленницей: её отдали миротворцам за помощь в подавлении какого-то там восстания. Отец не любил вдаваться в подробности, но Лаффит понимал — его купили, вот и весь секрет. Мать отличалась от жителей Коралио, как отличается пресноводная рыба от морской: и чешуёй, и цветом мяса, и строением плавников. Слухи о Гранд Лайн ходили самые разные, один другого невероятнее. Кто-то говорил об огромных морских чудовищах. Кто-то про город воды, а кто-то — про город песка, и никто не слышал ни одного слова о народе, который умел летать. После его рождения, мать расцвела буквально на глазах. Она была бледной, худой и очень высокой, выше отца и многих мужчин. Чёрные волосы спускались до поясницы, а руки напоминали птичьи крылья. Мать пела маленькому Лаффиту колыбельные на непонятном языке, убаюкивала и гладила по голове, и ему казалось, что кожи касаются мягкие перья. Со временем Лаффит начал понимать этот по-своему прекрасный язык. Лаффит был похож на мать, и это, наверное, сильнее всего повлияло на его судьбу. Однажды мама опустилась перед ним на колени, обняла и тихо, но твёрдо сказала: — Ты должен знать. Что знать, хотел спросить Лаффит, о чём ты, мама, но мама улыбнулась ему тенью своей обычной улыбки и взмахнула рукой. Белоснежное крыло заняло половину их маленькой комнаты, а в глазах мамы зажёгся какой-то незнакомый, но влекущий огонёк. — Ты должен знать, как мне сломали крылья. Она рассказала — отрешённо и просто, словно это произошло вовсе не с ней. Отец действительно помогал остановить войну между захватившими остров переселенцами и коренным народом, населявшим его так долго, что никто уже не помнил, сколько именно. Мужчин убивали, женщин насиловали, детей топили — всё, как во время любой войны за мир и любовь. Мама была красива, и ею прельстились многие. Когда же её пустили по второму кругу, пришёл отец — не герой и не спаситель, всего лишь ещё один, возжелавший юного тела. С той лишь разницей, что он забрал её с собой, когда последние выжившие добровольно сдались на милость победителей. Что стало с ними, мама не знала, она не слышала их голосов с тех пор, как покинула остров. Но у неё родился сын, не совсем человек — или совсем не человек. Лаффит не понял, что это означало, но поверил матери сразу. Она успела научить его всему, что знала, пока однажды отец, которого сослали на родной остров после ранения в ногу, не забил её до смерти стулом. Лаффит спрятался под кроватью и всё видел. То, с какой тупой злобой и яростью опускался стул на лицо и грудь матери, навсегда отпечаталось в его сознании, прожгло дыру в роговице и достигло самых тёмных уголков мозга. Лаффит никогда испытывал эмоций, но в тот момент в его душе впервые шевельнулось желание узнать, какое выражение появляется на лице человека, когда ему отрезают уши. Или язык. Отца он убил в одиннадцать лет. Понимание, как именно это вышло, пришло позднее. Лаффит просто почувствовал, что настал правильный момент. Правая рука сама обратилась белоснежным крылом, а голос стал низким и вкрадчивым, как у гипнотизёра. Пьяный отец не осознавал, что делал что-то против своей воли: он допил вино, разбил бутылку об пол и рухнул следом. Один из осколков проткнул ему вену на шее, и пол залило кровью — Лаффит испачкал ноги, когда выбежал из дома, чтобы позвать на помощь. Люди почему-то очень боялись вида крови и мертвецов, особенно свежих. Несмотря на пьянство и убийство собственной жены, в городе отца Лаффита любили и уважали. Даже спустя годы после его смерти кто-то выдыхал дым перед собой и со значительным видом говорил: «Хорошие они были люди…» Наверное, это был какой-то особенный юмор, но никто почему-то не смеялся. Лаффит решил, что так нужно, и послушно скорбел, пока не вырос и не стал миротворцем. От него отстали с навязчивыми соболезнованиями и так громко радовались, что становилось почти неловко. Идти по стопам отца Лаффит не собирался, однако мать учила быть терпеливым, и он терпел, глядя ночами на маслянистое море жадными глазами. Второго человека он убил, когда случился камнепад и плантаторов погребло под кучами песка и булыжников. Пока другие разбирали завалы, Лаффит отправился проверить лес, вдруг камни долетели и туда, придавив кого-нибудь или размозжив голову. Нашёл он, правда, нечто поинтереснее. Молодой мужчина, совсем недавно приплывший на Коралио в поисках денег, лежал под упавшим деревом и скрёб ногтями землю. Ему переломило позвоночник, и почему бедняга не умер на месте, оставалось загадкой. Лаффит присел перед ним на корточки и подпёр щёку. — Пом-моги-и-и… — Ха? — искренне удивился Лаффит. — Я думал, ты вот-вот умрёшь. Странно, что в таком состоянии ты можешь издавать членораздельные звуки. Мужчина мало что соображал от боли. Он потянулся и схватил Лаффита за ногу, больно сжав. Лаффит нахмурился и, резко поднявшись, ударил свободной ногой по вцепившимся в него пальцам. Раздался хруст, указательный и средний пальцы повисли, искривившись, как неправильно росшие ветки дерева. Мужчина заскулил, из уголка его рта потекла слюна вместе с белой пышной пеной. В этот момент Лаффит снова ощутил почти позабытое желание сделать другому человеку больно. Желание не просто поиздеваться над ним, а убить, заставить исчезнуть из этого мира. Не из личной ненависти, неприязни или милосердия к погибающему. Кто-то же должен убивать. Когда глаза мужчины закатились и он обмяк, Лаффит замер с занесённой для очередного удара ногой. Сердце непривычно быстро билось, тело было странно лёгким, наполненным удивительно славным, чудесным и новым чувством. Никогда раньше Лаффит не испытывал его: ни еда, ни вино, ни женщины не могли сравниться с волной, что прокатилась от носка окровавленного ботинка до кончиков волос. Губы сами расплылись в улыбке. Ему понравилось убивать. Мама бы им гордилась.

***

Взрыв уничтожил мост не сразу: он тлел около получаса, чадя дымом в беззвёздное небо. Вместе с отрядом миротворцев Лаффит подобрался к стоянке пиратов, которые уже обнажили оружие и готовились дать отпор. Разумеется, они были опаснее и злее, но на стороне добра было численное преимущество и знакомая местность, где чужой человек впотьмах переломает ноги. Сторона добра, ха. Лаффит беззвучно рассмеялся, наблюдая из-за дерева за тем, как Сал схлестнулся в кулачном бою с пиратом. Чернокожий полувеликан мог стереть мальчишку в порошок и развеять по ветру, но Сал не гнушался подлых приёмов и быстро повалил пирата наземь, приставив к его горлу лезвие его же короткого меча. В тенях сладко пахло гнилой листвой. Рядом с коленом проползла змея. Прямо перед лицом качался Дьявольский Фрукт — именно за ними приплывали пираты на их сонный островок, полный неги и удовольствий. По какой прихоти Дьявольские Фрукты чаще всего появлялись именно здесь, среди влажных зарослей, полных ядовитых гадов, неизвестно. Губернатор неплохо озолотился, продавая Фрукты тем, кто был готов выложить за них кругленькую сумму. Одним таким плодом остров мог кормиться целый год, не зная ни нищеты, ни голода, но Губернатор решил, что деньги пойдут в городскую казну, то есть, к нему в карман, и никто почему-то не спорил. Лаффит сомневался, что кто-либо кроме Аниты и Сала увидит эти деньги. Ну, ещё, возможно, их дети — если они появятся, разумеется. Змея проползла обратно, битва почти стихла вместе с криками побитых пиратов. Лаффит застыл среди лиан, поглощённый знакомым чёрным чувством, намного более сильным, чем раньше. Он наблюдал за тем, как вдали ото всех Сал глумился над своим поверженным врагом, угрожал, плевал в лицо, и вдруг так невыносимо захотелось вырвать ему язык… — Опять следишь? — обернувшись, Сал ожидал увидеть привычную бледную физиономию, но увяз в чёрных провалах глаз, запутался в них, как муха в липкой паутине. Лаффит почти нежно провёл крылом по щеке Сала и приказал великану: — Встань. Забери свой меч. Тот неуклюже замолотил ногами по земле, поднялся, выдохнул и схватил меч так, словно его могли снова вырвать из рук. — Отруби ему голову. Великан вытаращился на Лаффита. — Пожалуйста, — повторил он, медленно, но верно теряя терпение. — Сделай это и я отпущу тебя на все четыре стороны. Великан отмер, услышав это, и довольно осклабился. Сал стоял неподвижно, по его подбородку текла слюна, а из глаз — слёзы. Кажется, у него отказал мочевой пузырь, но запахи фруктов и крови перекрывали запах мочи. Одним ударом великан отрезал Салу голову, и та покатилась по траве, остановившись у корней старой пальмы. Лаффит подобрал голову за волосы, подержал на вытянутой руке и с нежностью посмотрел в остекленевшие глаза. — Приятно, что последним, кого ты видел в своей ничтожной жизни, был я, — сказал он тягуче. — Пожалуй, после смерти ты нравишься мне намного больше. Великан пятился задом, пока не споткнулся об один из корней. Лаффит развернулся всем корпусом на шум, кровь из шеи брызнула ему на крыло. — Прости, — вздохнул он с притворным сожалением. — Я солгал. Умри, будь так добр. Великан проткнул себя мечом, а Лаффит пошёл к пиратскому кораблю с головой Сала в руках. — Господи, — шептала Анита, раскачиваясь взад-вперёд. Её только что вырвало на новое жёлтое платье. На столе в спальне лежала голова Сала, кровь на срезе засохла, по закатившемуся глазу ползала муха. — Господи, господи, господи… — Мне очень жаль, — наблюдая за ней от дверей, тихо сообщил Лаффит. Губернатор переводил взгляд с дочери на него, а потом на голову своего мёртвого зятя, и снова на дочь. — Всех пиратов убили, но один из них смог проскочить. Похоже, они сражались и… — Лаффит запнулся, словно не мог говорить о случившемся, словно его сотрясали внутренние рыдания. — И Сал проиграл. Это всё, что мы смогли найти. Он поклонился Губернатору и вышел из комнаты. Через великолепную террасу Лаффит добрался до внутреннего сада, где цвели орхидеи, азалии и редкие цветы из Саус Блю. После ночной зачистки город благоухал и пах свежестью — утром прошёл ливень, смывая все следы, грязь и кровь. Главное — кровь, это Лаффиту особенно пришлось по душе. Шаги Губернатора раздались за спиной и остановились. — Мне доложили, что ты лично убил многих пиратов, — сказал он, не дойдя до Лаффита совсем немного. — Убил с особой жестокостью. В этом была необходимость? — Нет, — лгать больше не требовалось: Лаффит наперёд знал, что ему скажут дальше. — Мне захотелось убить их, вот и всё. Возможно, среди них был и убийца Сала, кто знает. Губернатор смерил Лаффита нечитаемым взглядом. — Днём я созываю собрание. Мы решим, что с тобой делать. Это перешло всякие границы. Ты отличный полицейский, признаю, но получать удовольствие от убийства… Это аморально. — А кража народных денег согласуется с вашими представлениями о морали, Губернатор? — Иди, — сухо приказал Губернатор, не глядя Лаффиту в глаза. — Мы вызовем тебя, когда начнётся собрание. Практически весь город собрался на площади перед домом Губернатора. Дон Матео нервно дымил сигарой, поглядывая то на бледных миротворцев — свидетелей ночной расправы, — то на Аниту, которая безучастно сидела в кресле позади отца и совсем не двигалась. — Это правда? Не может быть! — Он опасен?.. — Да что вы шум-то подняли? Лучше было бы, перережь нас всех пираты? На последний голос возмущённо зашипели и затолкали его подальше в толпу. Женщины вздыхали и смотрели на Губернатора влажными тёмными глазами. Мужчины стояли с каменными лицами и в основном молчали: ещё не пришло время говорить. Лаффита через толпу провёл Дези, молодой полицейский. Его пальцы дрожали на локте Лаффита, а шаги то и дело сбивались. — Доброго всем дня, господа, — поднявшись на веранду к Губернатору, сказал Лаффит, кротко и ласково улыбнувшись. Ему ответили настороженными взглядами. — Могу я узнать, в чём меня обвиняют? Переплетя пальцы за спиной, Лаффит покачивался с пятки на носок, пока слушал поток претензий жителей города. Припомнили всё: и детскую замкнутость, и нежелание играть с другими детьми, и подозрительную смерть отца, и жестокость к преступникам… Кто-то даже заявил, что Лаффит мог быть сообщником пиратов, на что оставалось лишь расхохотаться. Отсмеявшись, Лаффит вытер выступившие в уголках глаз слёзы и насмешливо поинтересовался: — Если я уеду, вам станет легче? По толпе пронёсся ропот. Губернатор поднял руку, и всё замолчали. — Ты убивал и на других островах, — сказал он веско. — Когда отправлялся на миротворческие миссии. Думал, мы не узнаем? — Я думал, что чем меньше в мире дерьма, тем лучше, — пожал плечами Лаффит. — Ну так что, мне уехать? — Уезжай. Из Вест Блю, — Губернатор внутренне ликовал: он явно не хотел отчитываться перед людьми за потраченные деньги, так что убрать с глаз долой слишком умного парня — отличная идея. — Навсегда. Полномочия с тебя снимаются, сдашь оружие и значок полицейского. На таких условиях мы отпускаем тебя. — Корабль-то я могу забрать? — невинно уточнил Лаффит. — Пиратский. Вам-то он всё равно не нужен. — Забирай, — великодушно разрешил Губернатор, дождавшись одобрительного гула жителей Коралио. — Я дам тебе еды и денег в дорогу. Иди с миром. Дон Матео проводил Лаффита сперва до дома, а затем в бухту, где всё ещё был пришвартован корабль. Трупы убрали и сложили, чтобы позже сжечь вдали от плантаций и леса. Над ними летали мухи. — Ты хороший человек, — сказал вдруг старик, когда Лаффит схватился за канат, переброшенный через борт корабля. В сумке лежали карты, еда и мешок с деньгами. Сменные вещи. Больше нечего было забирать из родительского дома, больше ничего не удерживало его здесь. Лаффита переполняло восхитительное ощущение расплавленных крыльев. — И если убивал, значит, было за что. — Вы ошибаетесь, — мягко возразил Лаффит, оглянулся на дона Матео и криво усмехнулся. — Я просто люблю убивать. И голову Салу отрезал тоже я, можете передать это его семье и господину Губернатору. Мира вам. В одиночку справиться с кораблём было трудно, но Лаффиту удалось: он вышел из бухты на всех парусах и направился на юг.

***

В баре было шумно. Завсегдатаи горланили песни, чокались кружками и требовали ещё выпивки и еды. Между столами бегали официантки в коротких юбках, а какой-то мальчишка забрался на барную стойку и мучил губную гармошку. Видимо, в его представлении эти звуки были прекрасной музыкой, но у Лаффита от них раскалывалась голова. Он прижал стакан с холодным коньяком к виску, прикрыл глаза и вгляделся в цветные пятна под веками. Облегчение наступило, но быстро сменилось тупым раздражением и усталостью. На соседнем стуле сидел толстый мужчина и за обе щёки уплетал пирог с вишней. — Как здесь шумно… — Не нравится — иди в другое место, — огрызнулся бармен, по третьему разу вытирая тряпкой один и тот же стакан. — Дебоширов я выгоняю, а если люди веселятся, почему я должен им мешать? — Потому что они мешают отдыхать другим? — едко хмыкнув, Лаффит вытащил из-за пояса пистолет. Выстрел прогремел неожиданно и оглушил всех на несколько секунд, а когда ступор спал, мальчишка с губной гармошкой мешком сполз на пол. Повисла долгожданная тишина. Лаффит положил пистолет рядом с собой и сделал глоток коньяка. — Ты что, совсем охренел? — поднялся один из завсегдатаев, брякнув кружкой по столу. — Жить надоело? — Почему никто не понимает очевидных намёков?.. — тоскливо спросил у коньяка Лаффит, словно правда ожидал услышать ответ. — И после этого меня ещё обвиняют в чём-то, какая несправедливость. Мужчина с пирогом не прекратил есть даже когда Лаффит убил всех недовольных и сложил их невысокой горкой в центре бара. Удовлетворённо кивнув, он уселся на самый верхний труп, закинул ногу на ногу и направил пистолет в голову единственному человеку, который не подумал убежать, как сделали все остальные. Бармен исчез первым. — Ничего не хочешь сказать? — удивлённо поинтересовался Лаффит. Мужчина доел пирог, облизал перепачканные вишней пальцы и… расхохотался. Смех был странным, похожим на басовитое жужжание огромного комара. — Спасибо, что прибрался здесь, — сказал он. — Мне тоже мешали те парни. — Ничего особенного, — кокетливо улыбнулся Лаффит. Его ещё ни разу не благодарили за убийство. — А ты-то не боишься, что я убью и тебя? Снова смех — раскатистый, громкий. — Я не собирался умирать сегодня! — Он смотрел прямо в дуло пистолета и растягивал губы так, что были видны дырки в его зубах. — Не от твоей руки точно. Но ты занятный. У тебя есть мечта, парень? Лаффит задумался: дёрнул плечом, дёрнул ещё тёплый труп за волосы, неопределённо взмахнул пистолетом. — Пожалуй, да, — решил он наконец. — Я хотел бы сделать этот мир лучше. — А я хочу стать Королём пиратов, — доверительно признался мужчина, подавшись на стуле вперёд. — Присоединяйся к моей команде, парень. Будет весело! В команду к пирату? Он, должно быть, шутит? Нет, не похоже — мужчина не выглядел напуганным и не нервничал, терпеливо ожидая ответа. Было в нём что-то неуловимо притягательное. Как чёрная беззвёздная ночь и запах сожжённых людей. — Хорошо, — Лаффит спрыгнул с горы, вернул пистолет за пояс и протянул мужчине руку. — Я согласен на должность навигатора, капитан. Могу я узнать твоё имя? — Маршалл Д. Тич! Из бара они вышли вместе. — Куда держать курс? — спросил Лаффит, встав у штурвала нового корабля. — На Гранд Лайн, куда же ещё? — расхохотался Тич, хлопая себя по животу. — Вот там и начнётся веселье! Лаффит вежливо улыбнулся, посчитав это хорошей шуткой.