Красное на белом

      Когда эмоции перехлестываются через край, а ты буквально заперт в четырех стенах, и рассказать некому, ты пытаешься справиться с собой. Сначала глубоко выдыхаешь, чтобы успокоиться, потом, когда не помогает, залпом осушаешь стакан воды, настолько ледяной, что от этого сводит зубы, потом засовываешь лицо под струю такой же ледяной воды, но все это не помогает.       Становится даже почти физически плохо. Невысказанные слова, нераскрытые эмоции стоят комом где-то между грудью и горлом, и от этого начинает немного подташнивать. Ты клянешь себя за слабость, ты ненавидишь чувствовать себя слабым, ты злишься на себя за то, что никак не можешь с собой справиться, и от этого становится еще хуже.       Ты со злости бьешь кулаком в стену. Становится больно, но тебе этого мало, ты хочешь содрать костяшки до крови, просто чтобы наказать себя за эту слабость. Ты бьешь, бьешь снова и снова, то одной рукой, то другой, потому что очень больно, а ты не привык к этому, и злишься на себя, и бьешь поэтому с удвоенной силой, чтобы почувствовать боль, а еще потому, что хочется испачкать кровью эти белые пустые стены.       Белый – цвет чего-то чистого и непорочного, казалось бы… хотя для тебя это всегда было цветом больницы, цветом стерильности, правильности и равнодушия, как и все в этом чертовом особняке, начиная со стен и кончая обитающими в нем людьми. Ты с некоторых пор ненавидишь белый, а еще ты ненавидишь символику, потому что символика – это глупости какого-то наивного мечтателя, которые так же далеки от реальности, как ты – от заботы, от любви, от тепла…       Ты ненавидишь эти глупые ванильные мысли, которые так и лезут из тебя периодически, а еще больше ненавидишь себя за то, что тебе действительно не хватает чуточки банального тепла, и тебе становится физически хреново от этого. Физически холодно, и голова раскалывается от острой боли, и в груди стоит какой-то ком, который не дает дышать, и ты чувствуешь, что, если ты просто выскажешь кому-то все, что накопилось, тебе станет и легче, и теплее, и этот ком пропадет, если только кто-то просто положит ладонь на плечо, посмотрит в глаза, скажет что-то ободряющее. И даже если этот кто-то потом исчезнет, тебе уже будет не так одиноко.       Но ты терпеть не можешь чувствовать себя слабым. Это похоже на низкопробный роман в мягкой обложке. По законам жанра обязательно должен появиться кто-то, кто поможет тебе, кто полюбит тебя, но ты уже давно не веришь в романы, в любовь… не веришь, но все же слабая надежда еще теплится где-то в глубине души, и неустанно напоминает о себе как раз в такие моменты, когда особенно хреново. И ты ненавидишь ее за это.       Ты вообще много чего ненавидишь. Ты ненавидишь себя за свои слабости и глупые несбыточные мечты, ты ненавидишь свою комнату с этими отвратительными идеальными чисто-белыми стенами, ты ненавидишь дождь, потому что он располагает к такой вот меланхолии, которую ты тоже ненавидишь. Ты не переносишь людей, ходящих вокруг тебя с отстраненными лицами, терпеть не можешь свою работу, на которую отец затащил тебя, на которой важна только внешность, и никому не важно, что у тебя внутри, какая у тебя душа, а стоит тебе улыбнуться неотразимой улыбкой, отрепетировать которую стоило тебе невероятных усилий и череды бессонных ночей, все сразу без ума от тебя. А главное, людям же не приходит в голову, что у кого-то, кто может так улыбаться, в жизни может быть все далеко не так весело. И ты ненавидишь всех этих людей тоже.       Ты не можешь вспомнить, что ты сейчас вообще любишь. Кроме почти потускневших воспоминаний о матери, которые вызывают эти мысли о ненужности, об одиночестве, и которые поэтому ты стараешься пореже извлекать из закоулков памяти. И чем реже извлекаешь, тем они тускнее. Ты ненавидишь за это свою предательскую память.       Белая стена наконец окрашивается алыми капельками крови, и ты испытываешь странное удовлетворение, осознавая, что эта чистота наконец нарушена, что белый смешался с красным. Красный ассоциируется у тебя прежде всего с кровью, потом – с эмоциями. С яркими, необузданными, которые долго копятся внутри, а потом выплескиваются, вот так, как кровь сейчас на белой стене. Смотрится жалко. Такое маленькое пятно на фоне таких больших стен. Тем более, его все равно потом сотрут. Словно пытаются стереть все эмоции и оставить это невыносимое белое равнодушие.       Тебя душит это равнодушие. Ты бьешь уже разбитым кулаком по стене еще и еще, чтобы твоя попытка выплеснуть эмоции казалась немного не такой жалкой, потому что ты совсем не жалкий, ты… да кого ты обманываешь, в самом деле. Ты жалеешь себя, ты ноешь, что тебе не хватает тепла, и выглядит это более чем жалко.       Ты не можешь ничего, кроме таких вот убогих попыток проявить эмоции и улыбаться на публику, словно надевая маску. Бесполезный и жалкий. Такие мысли еще больше похожи на низкопробный роман, чем символика или тошнота, подступающая к горлу.       Ты слышал где-то, что каждый человек – по-своему художник. Ведь художники в картинах пытаются сделать как раз то же, что и ты, мечась в жалком бессилии по огромной стерильной комнате с белыми стенами. Они выплескивают эмоции, пытаются рассказать о своей боли, радости или, как в твоем случае, одиночестве. То же делают и композиторы, и писатели, и поэты.       Ты ведь тоже пытался писать стихи. Смешно, не правда ли? Строчки получались слишком эмоциональными для стихов, ритм сбивается, рифма не подходит, оттого что чувства, долго сдерживаясь взаперти внутри тебя, так и хлещут на бумагу, и получалось как-то по-дурацки романтично, и стихи вызывали только жалость к их автору. Ты на это и рассчитывал втайне, верно? Все равно не получалось. И слова выходили сухими, и фразы – кривыми и неловкими, и строфы – ванильными и слезливыми, и это все было не то, не то, не то, черт возьми! И как-то все было по-детски наивно и смешно.       В своих стихах ты хотел использовать только два цвета. Белый и красный. Наложить один на другой, показать, насколько чистота белого может давить, а тяжесть красного – облегчать душу. Написать о белом, сухо, безразлично, а потом резкими неровными мазками наложить красного, потому что белый не может быть без красного, это как-то… не по-настоящему. Хотя в доме, где ты – не живешь, нет, скорее, обитаешь – как раз бывает только так. Только белый, и никакого красного.       Тебе вдруг приходит в голову, что белый ассоциируется со смертью, и ты усмехаешься. А красный тогда – с жизнью. Ты осознаешь, что лучше бы ты вообще не выплескивал свои эмоции, чем так… ванильно и жалостливо.       Свои стихи ты писал красными чернилами по белой бумаге. Будто чтобы показать, как ты мараешь чистый лист, ломаешь эту ненавистную стерильность. Ты думал, что таким образом выражаешь свой протест против мира, в который ты попал по какой-то ошибке, а на самом деле лишь бестолково расплескивал душу по бумаге. И вместо яркого красного на чистом белом у тебя получалась какая-то непонятная смесь красок, которые оставляли за собой только грязные следы, и ты был похож на ребенка, которому дали коробку гуаши, и он, залезая пальцем то в один цвет, то в другой, размазывал по бумаге неясные пятна, а потом искренне верил, что изобразил именно то, что хотел.       А ты, перечитывая свои стихи, испытывал лишь жалость к себе и злость. Настоящую злость, которую изображают красным, которую ты и хотел так изобразить, а вместо этого получилось что-то неловкое, непонятное и… честное слово, убогое.       Ты дышишь часто и тяжело, потому что проклятый ком в груди мешает сделать полный вдох, и потому что голова кружится, а еще потому что ненависть захлестывает тебя с головой пополам с холодом и одиночеством, и от этого становится просто невыносимо хреново. Пронзенный какой-то внезапной мыслью, ты, почти задыхаясь, бросаешься к ящику стола, достаешь краски, которые не трогал, кажется, лет шесть уже, и открываешь коробочку красной гуаши. Быстро смачиваешь пальцы под краном, залезаешь ими в баночку с краской и размешиваешь, молясь, чтобы краска не совсем засохла.       Пальцы окрашиваются красным, и ты наотмашь проводишь ими резкую и яркую полосу прямо по стене, рядом с тем местом, что ты испачкал кровью. Цвет гуаши точно такой же, как и цвет крови, но тебя это ни капельки не удивляет, ведь ты ровно этого и хотел. Снова запускаешь пальцы в краску и проводишь еще одну линию, а потом еще и еще. И белый цвет безразличия исчезает под полосами алого цвета эмоций и… по сути, цвета твоей души на данный момент.       И когда ты выливаешь свою душу красными мазками на белую стену, тебе становится легче. Ты испытываешь почти эйфорию от того, что наконец эти стены не такие тошнотворно белые, а еще от того, что ты наконец смог выплеснуть душу, пусть и так бездарно.       И пусть потом эти слабые попытки своеобразно восстать против безразличия потом исчезнут, твои красные пятна появятся на стене снова и снова, просто потому что это твоя душа, твои чувства, твои эмоции, и ты не собираешься заглушать их белым.       А потом, возможно, на стенах появятся и другие цвета.