Третий "второй шанс"

За окном снова дождь… Обычно его никогда не бывает слышно за музыкой и шумными восклицаниями завсегдатаев «Водки». Но сейчас ресторан пуст. Не снуют повсюду посетители. Не изгибаются девушки на сцене. Не слышен звон бокалов и чужие голоса. Ресторан закрыт. Но для друзей всегда работает правило «русского гостеприимства»… Сидя за столиком в углу, Макс пьет. Хваленый русский напиток, давший название и самому ресторану обжигает горло — многим он может показаться мерзким, но полицейскому на это наплевать. Максу не важен вкус напитка. Важен лишь эффект, который он может принести. Владимир говорил, что именно водкой русские обычно заливают горе. И это почти всегда помогает им, хотя бы ненадолго принося ощущение радости. Вот только на Макса это почему-то не действовало, хотя выпил он… Хех, а правда, сколько же он выпил? Пол-литра, литр, больше? Плевать… Рука дрожит, когда он наливает новую стопку. В голове шумит. Картинка перед глазами расплывается. Будто он вновь оказался в своих же кошмарах… Вот только вместо кровавых коридоров в неясном зеленом свете или наложившихся друг на друга мест и образов — всего один пустой ресторан, оставивший за собой столько воспоминаний его далекого прошлого… — Макс, друг мой! — голос Владимира как всегда звучит насмешливо, с ноткой издевки. — Не сочти за жадность, но такими темпами ты мне все запасы опустошишь! Если ты решил разрушить стереотипы о том, что русские больше всех пьют водки, могу тебя поздравить — в этом ты добился немалых успехов!.. Макс предпочитает игнорировать его. Веселость Владимира в этой ситуации неуместна — но русский, кажется, совершенно не хочет разговаривать по-другому. Что ж… По крайней мере, пока он где-то вдалеке — он не особо ему мешает. Слова можно просто пропускать мимо ушей…  — О, узнаю старого доброго Макса! Упрям, не слушает ничьих советов и слишком любит лезть на рожон. И как тебя только терпят в полиции? Будь я твоим шефом, я бы давно тебя выгнал куда подальше! А впрочем, откуда нам, бандитам, знать мысли ментов? Владимир появляется из темноты зала, развязной походкой направляясь к столику Пейна. Как и обычно, он смотрится великолепно — идеально белый костюм, прекрасно уложенные волосы, запах дорогого парфюма... Наверняка один такой флакон стоит больше всей зарплаты Макса, особенно после понижения в должности. Впрочем, такие вопросы мало его волновали. Макс уже давно перестал уделять должное внимание своему внешнему виду. Владимир отодвигает стул, присаживается напротив — все так же вальяжно, с ухмылкой. Будь Пейн чуть менее пьян, это наверняка уже вызвало бы у него раздражение. Но сейчас… Сейчас ему было просто безразлично. — Макс, я, конечно, все понимаю, образ молчаливого мрачного копа, все такое. Но вот напиваться в хлам для его поддержания совершенно необязательно. Скорее наоборот — это даже все портит. В конце-концов ты же не хочешь, чтобы мне пришлось закапывать тебя, упившегося до смерти, на задворках моего ресторана? Все таки территория у меня не резиновая… Кончай давай с этим! Сквозь хрустальные стенки стопки черты Владимира искривляются. Расплываются в кривоватом уродливом образе, напоминая картонный макет из заброшенного шоу. Воспоминания об этом месте ранят. Отогнав наваждение, Макс поднимает на русского мутный взгляд темных глаз, заплетающимся языком произнеся: — Отъебись… Полицейский тянется за бутылкой, стремясь вновь наполнить стопку, однако вдруг нарывается на решительное сопротивление. Владимир сжимает бутылку — Макс пытается отобрать ее, да только трезвый русский оказывается намного сильнее его. Голос его впервые звучит серьезно, и Макс непонятно зачем подмечает, что на самом деле он куда ниже, чем ему казалось. — Ну все. Тебе достаточно. Пить ты больше не будешь. Короткое движение белоснежного рукава — и бутылка летит на пол, разбиваясь на многочисленные осколки. Макс отпускает в адрес русского несколько грязных ругательств, встает из-за стола, намереваясь уйти, но тут же опускается, практически падает обратно на стул — не подействовавшая на разум водка прекрасно подействовала на ноги. А потому Пейну остается просто сидеть, уронив голову на руки, ощущая, как вокруг серыми тенями поднимаются из памяти воспоминания прошлого… Глядя на него, Владимир не сразу решается заговорить — Слушай, Макс. Наверное, ты не поверишь мне, но я тебя понимаю. Знаю, я не похож на того, кто пережил что-то подобное, но мне знакомы такие чувства. И в этой ситуации алкоголь все сделает только хуже. Поверь уж моему опыту… Кажется, где-то закаркала ворона. Однако если прислушаться, станет понятно, что это не карканье, а смех. Смех разбитого, пьяного человека, которого Владимир видит перед собой. Пейн смеется хрипло и коротко, затем с кривой ухмылкой обращаясь к нему.  — Да ладно, Влад… Конечно же всю твою родню перебила толпа наркоманов во главе бешеной суки-зельеварщицы, потом ты полюбил девчонку, готовую выбить твои мозги, а потом держал ее на руках, пока она медленно умирала от пули недобитого тобою мерзавца. Конечно ты через все это прошел. Конечно, ты меня понимаешь… Слова его вызывают злобу. Проклятый эгоист… В другой ситуации, Владимир бы с удовольствием выбил ему мозги сам, однако сейчас он лишь выдыхает сквозь зубы и, глядя куда-то в сторону негромко произносит. — Уинтерсон. Одна фамилия, а столько эмоций сразу возникает в голове… Воспоминания вновь рисуют перед Максом ту стройку, заливаемую холодным дождем. Вновь поднимает руки Мона, под дулом пистолета. Вновь перед ним стоит женщина-детектив в длинном фиолетовом пальто. И вновь, не думая о последствиях, Макс спускает курок, обрывая жизнь той, что долгое время была его напарником… — Влад, я… Мне жаль… Она… У меня не было выбора… С грустной улыбкой, русский прерывает попытки оправданий. — Не стоит. Ты сделал то, что должен был сделать. Сначала она бы устранила тебя, а потом и меня. Уинтерсон предала нас всех. Это была действительно та женщина, которая хотела, как ты выразился, выбить мне мозги… Хотя я бы вряд ли действительно назвал все, что между нами было любовью, но... Она все же была мне дорога… И вновь тишина. Лишь шум дождя, кажется, становится еще громче звуча будто бы совсем рядом… Макс смотрел на Владимира, вглядываясь в черты его лица. Теперь, без этой присущей ему улыбки он вдруг показался удивительно похожим на хозяина того особняка, сенатора Альфреда Уодена. Он мог бы заметить это и раньше, если бы вдруг решил приглядеться к ним обоим. Что могло так отдалить отца и сына? Насколько нужно было возненавидеть друг друга, чтобы пытаться убить, постоянно подсылая друг к другу киллеров? Спросить Макс не решился. Впрочем, Владимир сам завел разговор. — Знаешь… Трудно сказать, что все-таки хуже. Потерять семью, как случилось с тобой или же никогда не иметь ее… Вряд ли на этот вопрос можно ответить однозначно… — Но ведь у тебя была семья. По крайней мере, отец, насчет матери не знаю… Черт, проклятый алкоголь! И кто его только за язык тянул это сказать… Выражение лица Владимира изменилось. Сошла с губ появившаяся было грустная улыбка. Теперь он выглядел злым и жестоким. В голосе мужчины зазвучала сталь, когда он отчеканил четыре коротких слова: — Уоден. Мне. Не. Отец. У каждого есть свои темные стороны. Свои больные раны, которые никому не дозволено трогать. Задевая их, рискуешь превратить человека в обозленного зверя, что Макс и сделал только что. Владимир не был таким даже во время перестрелок с врагами, всегда и везде сохраняя присущую ему веселость, а зачастую и приводя врага в ярость своими ядовитыми колкостями. А теперь он сам был, фактически, приведен в ярость всего одной неосторожно брошенной фразой. — Значит, теперь ты знаешь… Вычитал что-то из записей, или же сам старик рассказал? О, держу пари, он успел расписать, каким уродом был его сын, почему-то забыв упомянуть, как сам всю жизнь относился к нему и его матери. О, какой был прекрасный план — выдать меня за главного злодея, дабы наконец убрать неугодного ему отпрыска, а затем, когда правда раскроется, дождаться, пока вы с Гоньитти перебьете друг друга. Браво, папочка, браво! Прекрасная схема, чтобы устранить всех ненужных, а самому выйти сухим из воды! О, ты всегда был отличным игроком, папа. Жаль, мне не удалось прибить тебя самолично… Понимая, до чего он довел своего друга, Макс попытался успокоить его и извиниться — Прости, что коснулся этой темы… Я не хотел тебя задеть, но… — О, не сомневаюсь, Макс!.. — Владимир с присущей ему театральностью вскинул руки, с издевкой передразнивая самого копа — Прости что коснулся, не хотел задеть… Слушай, я конечно тоже не хочу тебя задеть, но давай поговорим о твоей семье? О твоей жене и дочери, убитых оравой наркоманов? О, а может об этой девчонке-киллере, которая даже нормально пришить тебя не сумела? Держу пари, её кровь прекрасно вписалась в интерьер особняка подставившего вас всех Уодена… А это была уже рана Макса. Вот только Владимир происчитался, решив задеть именно ее. В отличии от многих других, она была еще слишком свежей… Вскочив, Макс перегнулся через стол и, схватив Владимира за воротник дорогого пиджака, резко рванул на себя. Взгляд взбешенных темных глаз столкнулся с полными пронзительной злобы голубыми глазами. Сжав зубы, Макс встряхнул Владимира и прошипел: — Никогда не смей так говорить о моих близких! Прошло еще пару мгновений, прежде чем взгляд Владимира неожиданно потеплел. Черты разгладились. На лице вдруг появилась все та же знакомая, чуть насмешливая улыбка. — Не кипятись, Макс. Злоба тебя совершенно не красит… Взгляд карих глаз вновь пересекся со взглядом черных. И прежде чем Макс успел что-либо понять, Владимир вдруг подался вперед, накрывая его губы поцелуем. Макс был слишком пьян, чтобы сопротивляться, или же просто оттолкнуть его. Да и надо ли было это делать?.. Ответ будто пришел сам собой, когда полицейский, поддавшись неизвестному порыву зарылся пальцами в длинные светлые пряди, отвечая на его поцелуй… Плевать, что он тоже мужчина. Плевать, что бандит и полицейский стоят по разную сторону баррикад. Плевать, что бы там осуждало общество и люди. Владимир был единственным, кто всегда оставался рядом, с самого начала. Поддерживал. Помогал. Порой – даже защищал. Макс не задумывался, зачем он это делает. И лишь сейчас к нему пришло понимание истинной причины его поступков и действий. А кроме того, он понял кое что и насчёт себя. Он понял, что Владимир ему нужен. Он нужен ему как никто другой. Он единственное, что у него осталось. Единственное, что помогло ему еще не сойти с ума... Отстраняться не хотелось. Но рано или поздно, сделать это было необходимо. С неохотой, Макс отпустил Владимира, вновь садясь на тот же мягкий стул. Трудно было сейчас найти какие-то слова, а впрочем это, кажется и не было нужно... Взглянув на него, Владимир вновь ухмыльнулся. — Я же говорил, что тебе надо было меньше пить! Ей богу, после тебя как стопку одним махом хватанул! А Макс… А Макс впервые за этот вечер искренне рассмеялся… Макса разбудил солнечный луч, скользнувший по белой подушке и остановившийся на его лице. Полицейский поморщился, отвернувшись - ощущения были не из приятных, хотя его радовал факт, что сильный дождь из-за которого он так и не смог пойти домой наконец-то закончился. Однако спать все равно дальше было нельзя. Все же сегодня понедельник, а значит нужно идти на работу в участок... Взглянув на часы на стене, Макс тихо выругался, мысленно уже перенесясь в кабинет пылающего злобой Джима Бравуры. Вечно помятый вид Пейна уже слишком долго вызывал у него раздражение, а уж опозданий он и вовсе не терпел... Положение Макса итак было слишком шатким, а любая капля в чашу терпения босса легко могла ее переполнить. Черт... Придется придумывать какую-то убедительную отмазку... Осторожно приподнявшись, Макс сел на край кровати и обернулся, глянув через плечо. Влад еще спал, тихо и безмятежно. Длинные волосы золотистой волной спадали на шелковую ткань. Обычно несколько резкие черты теперь сгладились, сделав его лицо более спокойным и даже умиротворенным. На неприкрытой одеялом груди виднелись с десяток старых шрамов. "Вряд-ли на душе у него их меньше..." - мелькнула мысль у Макса в голове. А ведь раньше он даже и не мог подумать о чем-то таком. Слишком уж жизнерадостным и даже легкомысленным казался русский. А с другой стороны – говорят, что самые весёлые и улыбчивые люди в глубине души на самом деле самые несчастные... Он вспомнил кое-какие моменты из продолжения вчерашнего разговора. Вспомнил рассказ Владимира о рано умершей матери, о безрадостном детстве и крепнущей в душе ненависти к столь холодному, а порой даже вероломному отцу, которому всегда было просто плевать и который даже за человека полноценного его не считал, не то что за сына. Вспомнил ту боль, что обычно скрывалась за насмешливой ухмылкой. Вспомнил, каким сломаным он ему показался тогда. И понял, что ему действительно не чужды такие же как у Макса чувства... Казалось бы, эти двое всегда были полной противоположностью. Русский и американец, бандит и коп, сказочно богатый и чертовски бедный... Кто бы мог подумать, что их что-то может объединять? Вот только многие забывают, что за оболочкой внешности всегда кроется обыкновенная человеческая душа. И на каждой всегда имеются свои, зачастую похожие раны... Если бы внешность Макса вдруг стала подобна душе, он стал бы выглядеть как живой труп. Наложившиеся друг на друга, три страшные раны уродовали бы грудь, пронзая сердце насквозь, исходя непрекращающимся потоком крови... Таким бы он был еще прошлым вечером. Но теперь... В это утро он чувствовал, что все стало совсем по-другому... Говорят, что душевные раны не заживают совсем. Они лишь чуть затягиваются, оставляя уродливые следы, в любой момент готовые вновь раскрыться, причиняя все новую боль. Когда-то он был склонен в это верить. Но теперь Макс понимал, что и для этих ран существует свое лекарство, и имя ему - любовь. Порой она может стать ядом. Порой она причиняет боль. Но когда она счастлива, она способна заживить любые следы и раны... После смерти Моны, Макс думал что у него уже не будет никакой жизни. Он был уверен, что никогда не сможет больше полюбить. Но теперь, глядя на спящего рядом человека, он чувствовал, как в сердце пробуждается уже ставшее чуждым, давно забытое чувство нежности, а в душе вновь расцветают столь долго скрывавшиеся под пеплом горя теплые чувства. Конечно же люди осудят их обоих. Многие пойдут против них, стоит им только узнать. Что уж скрывать - Макс и сам никогда не думал, что добровольно отдастся мужчине. Но сейчас это волновало его в последнюю очередь. Он совершил достаточно достойных осуждения поступков чтобы научиться абсолютно плевать на мнение людей. Теперь ему был дан новый шанс. И он не собирался его упускать, чтобы там не случилось. Макс больше не даст никому лишить себя счастья. Макс больше не даст никому отобрать у него любовь... Вновь взглянув на спящего, он улыбнулся. Несколько неловко, но нежно провёл по щеке. Коснулся губ в мимолетном, аккуратном поцелуе – не хотелось его разбудить. Он был бы рад остаться здесь на весь день. Да хоть на всю жизнь... Но пора бы уже идти на работу. Тихо одевшись, Макс поправляет осторожно одеяло спящего человека и направляется к выходу из комнаты. Дурашливо-театральный голос русского останавливает его у самой двери. - Неужели ты покидаешь меня, любовь моя? - Да, к сожалению, приходится. - Макс с усмешкой оборачивается, глядя на приподнявшегося на локте Владимира - Я итак уже опоздал на работу... Глаза русского вновь смеются, светясь озорными огоньками. Лицо принимает такое знакомое, привычное выражение. В голосе снова звучит легкая усмешка. - Выгонят из полиции - приходи ко мне. Конечно, я практически полностью перешел на легальный бизнес. Но некоторые старые друзья до сих пор не могут меня забыть... - Я подумаю над твоим предложением. - в ответ улыбнулся полицейский, мысленно уже сочиняя, что напишет в заявлении об увольнении... Выйдя на улицу, Макс огляделся вокруг. Весело чирикали воробьи. Яркие лучи солнца отражались в сверкающих, оставшихся от ночного дождя лужах. Дул теплый свежий ветерок... Подняв голову, полицейский взглянул в синеву безоблачного неба и, впервые за долгое время, искренне улыбнулся просто от того, что чувствовал себя счастливым. С новым утром для него началась новая жизнь. А раны на душе постепенно затягивались, исцеленные новый любовью, что больше не приносила боль...