Самая большая в мире ложь

Я бы дорого дал за то, чтобы Путь свой начать с нуля. Но не выйдет, и я — никто. Или кто-то, но точно не я.

      — А где этот хорек-переросток? — Рафаэль громко топал по металлической лестнице, спускаясь в гостиную. Ему не спалось, мучило какое-то нехорошее не то предчувствие, не то просто несварение — здоровяк не разобрался. Казалось, что что-то устроил за его спиной Микеланджело, и ощущение подставы не покидало ни на секунду, даже больше, откровенно раздражало, усиливаясь. Самым безопасным было отыскать младшего брата и попытаться выяснить, что тот задумал. Подстелить соломки, так сказать. По всему убежищу.       Леонардо на угрожающе-слоновий топот брата даже не обернулся, сидел в гостиной, читая книгу, и только чуть-чуть нахмурился. Металлический лязг ему не мешал, только предвещал что-то не совсем радостное. Вздохнув на реплику, спокойно отозвался:       — Если ты о Майки, то он заткнул уши музыкой, обрядился в джинсы, твою безразмерную толстовку и кроссовки и ушел. Скейт — нет, не взял. Когда вернется — не сказал. Ловушек для тебя — нет, не оставил. Поцеловать тоже не просил. Что-нибудь еще? — и, слабо усмехнувшись, лидер обернулся через плечо, глядя на брата. Темперамент так и застыл под лестницей, лицо перекосило удивленной усмешкой.       — Так спокойно говоришь об этом, — заметил он, подходя. — А куда делась домашняя психопатина, сбивающая нас в одно большое и дружное стадо? Что случилось, Бесстрашный? Тебя подменили инопланетяне?       — Ха, смешно, — добродушно бросил Лео, закрывая книгу и закладывая палец между страницами. — Нет, меня не подменили. Просто сделал вывод, что гораздо безопаснее отпускать вас из дома и знать, где искать, чем метаться по всей канализации, Нью-Йорку и окрестностям, ломая голову, куда в очередной раз растворился тот или иной мой брат. Пастух переквалифицировался в мудрую старую собаку, которая просто сидит и ждет, когда бараны сами придут ужинать.       Рафаэль, улыбаясь, толкнул старшего кулаком в плечо, чтобы не забывался, но Леонардо только засмеялся, не отреагировав, и снова открыл книгу. Темперамент поднялся, задумчиво поскреб пальцами щеку, размышляя. Можно было, конечно, со спокойной душой уйти в свою комнату, развалиться в гамаке и блаженствовать, точно зная, что в ближайший час или два ему ничего не угрожает. А еще лучше было бы устроиться на диване и, согнав Леонардо, вдоволь наиграться в приставку. Или закрыться на кухне и наесться от пуза пиццы с газировкой, не ожидая, что оранжевый торнадо вметнется в двери, пролетит мимо и сожрет все в одну секунду. Но что-то мешало. Нет, не беспокойство, что-то иное. Рафаэль не мог не замечать, что с младшим братом в последнее время творилось что-то… неладное? Нет. Но сложное точно.       — Куда мелкий ушуршал? — Раф сверху вниз взглянул на Леонардо.       — На Проспект-Парк, повадился бегать туда чуть ли не каждый вечер. Говорит, там мальчишки играют в баскетбол, а ты же знаешь, он ярый болельщик, — Лео перелистнул страницу. Оторвался от книги и внимательно взглянул на хулигана. — Ты зачем спрашиваешь?       — Ну просто так, из любопытства, — Рафаэль дернул плечом. Потом поднялся и направился к гаражу.       — А ты куда собрался? — крикнул вслед Лео.       — Я это… прокачусь, — Рафаэль развернулся на ходу, неожиданно мирно улыбнувшись, и скрылся за дверью.       Леонардо только усмехнулся, покачав головой. Узнай темперамент раньше, что Микеланджело исправно покидал убежище, он бы сразу принялся отслеживать ночные прогулки. Вот и хорошо, что не знал. Зато сейчас сядет на байк, врубит третью скорость и понесется по улицам. Поймает младшего и объяснит, кто он и как это нехорошо — уходить из дома в одиночку на ночь глядя. А Леонардо тут не при чем и вообще пупсик. Прав был Донни, многоходовые комбинации, определенно, имеют свои плюсы. Услышав, как взревел ярко-красный мотоцикл Рафа, лидер вернулся к чтению, едва сдержав счастливый удовлетворенный вздох. Славный вечер!       Рафаэль, спрятав громадное тело под черной формой гонщика, а лицо — за непрозрачным темным стеклом крепкого шлема, пригнувшись к седлу, действительно, несся во весь опор. Не потому, что Микеланджело требовалось приструнить. И не от голого, неприкрытого любопытства — надо же, куда это мелкий повадился таскаться вечерами? От всего сразу. Парни, играющие в баскетбол, что ж, это любопытно, но чего вдруг брата потянуло к людям, да еще так, в открытую? Матч можно и дома посмотреть, совершенно не обязательно прятаться в темноте, чтобы увидеть прыгающих у кольца дилетантов.       Спортивную площадку, окруженную высокой сеткой, Рафаэль разыскал быстро. Мотоцикл оставил у ограды парка, а сам легко перелез через нее и пошел в темноте, ища брата. Сначала услышал крики играющих, задорный смех. Потом неожиданно для себя различил голос Микеланджело, крикнувшего: «Боб, мне, пас!» Ускорив шаг, темперамент, осторожно выглядывая из-за деревьев, в недоумении и ужасе уставился на площадку. Подсвеченная с двух сторон прожекторами, дававшими все равно не так много света, она была оккупирована в неурочное время четырьмя ребятами, играли два на два. Молодые мальчишки, лет по семнадцать, наверняка школьники. В легких футболках, один вовсе только в шортах, они носились за сеткой с криками, хохотали, иногда больше дурачились, против правил выдирая друг у друга мяч. И с ними играл Майки. В толстовке, с натянутым на лицо капюшоном, скрывающим в тени черепаший портрет, в стащенных на руки манжетах, чтобы не было видно ни миллиметра зеленой кожи, и еще в каких-то перчатках, похоже. В джинсах и кроссовках. Крупнее остальных, но все же с виду — просто слишком рослый молодой человек — и только. Он не уступал им ни в чем: ни в ловкости, ни в постоянных подколках. Микеланджело был с ними… как будто свой.       Вот почему он уходил. Рафаэль, незамеченный играющими, привалился плечом к дереву, скрестив на груди руки, глядя на брата с сожалением и… завистью? Нет, все-таки с горечью. Микеланджело был сейчас невероятно счастлив, не понимая, что лжет сам себе. Его принимали за человека, а он им не был. Приняли бы эти мальчишки в игру черепаху-мутанта? Раф сильно сомневался. Каждый из них чувствовал потребность в ком-то, кто бы понял и согласился принять. Чтобы можно было меньше скрываться и меньше хитрить, пряча свою настоящую внешность. Как будто ее выбирают! Неужели каждый из них стоял где-то там, перед великим Богом, и, перед тем, как отправиться на землю, размышляя, высказался: «Да нет, не хочу быть таким, как все, скучно и слишком просто. Дайте-ка мне вон ту безобразную шкуру зеленой рептилии, и я пошел!» Едва ли. И в том, что жизнь воткнула их в именно эти тела, не было вины. Ничьей.       — Пасуй, Майк, дружище! Давай! С середины поля! — весело крикнул партнер Микеланджело.       — Хватит вам, и так ведете! — отозвался второй.       Майки был слишком увлечен игрой, а Рафаэль дернулся вперед, выставив руки, но было поздно. Да и что он мог? Выпрыгнуть из темноты, перескочить сетку и сбить с ног хулигана? Нет. И все случилось так, как случилось — подножка, сильный удар по голени, удивленный вскрик мутанта — и вот он уже кубарем покатился по площадке. Капюшон съехал, открывая лицо, поползли вверх рукава. На парк опустилась жуткая, звенящая тишина, в которой Рафаэль ясно слышал монотонное жужжание прожекторов. Именно в монотонности конец всего, и сейчас этот мерзкий звук возвещал крушение надежд черепаха. Мальчишки попятились к калитке, а потом, бешено заорав на три глотки, кинулись бежать. В ночь. В парк. Да они бы куда угодно ломанулись, только бы не оставаться в закрытой клетке с кошмарным существом. Они не увидели ничего: ни устремленного вслед совершенно несчастного взгляда бездонных голубых глаз, ни приоткрытых в немой просьбе не исчезать губ. Ни-че-го. Медленно, точно столетний старик, Микеланджело с трудом поднялся на колени, да так и замер в белом мертвенном свете, глядя на свои бессильно уроненные руки. Вычерчивался его контур на фоне черноты деревьев, и черным распласталась недоеденная светом тень. Мяч ненужно застыл, точно тоже вдруг захотел исчезнуть, забился в угол площадки, ожидая, что сделает с ним жуткий монстр. А монстр… он, кажется, плакал.       — Хей, — тихо позвал Рафаэль, выходя из тени. — Майки!..       — Раф? — Микеланджело поднял голову. Удивительно спокойное лицо, совершенно сухие глаза. Но Рафаэль не питал ложных иллюзий — когда удар обрушивается слишком внезапно, не хватает душевных сил осознать его сразу. Тело тогда живет своей жизнью, а разум точно впадает в паралич и только цепляется за произошедшее, не имея возможности оценить весь масштаб случившейся катастрофы. — Ты что здесь делаешь? Лео послал?       — Нет, сам захотел тебя найти. Выходи давай из этой загородки, — Рафаэль тревожно обернулся, прислушиваясь. Не хватало, чтобы на крики юнцов сбежались люди, полиция и репортеры. Не до них, и так тошно, а будет еще хуже.       — Ты все видел? — Микеланджело спрашивал спокойно, ровно, кажется, не собираясь подниматься.       — Это было закономерно! Давай, брат, надо убираться отсюда, пока…       — Почему это произошло? — глупый вопрос был задан так, что Рафаэль вздрогнул и подавился готовым сорваться с губ упреком. Неужели Микеланджело был настолько наивен, что еще во что-то верил? То есть он действительно не понимал, почему? Он надеялся на что-то в этой нелепой, совершенно несправедливой жизни? Осознание, что так и есть, просто выбило темперамента из колеи, он замешкался, не зная, что отвечать.       — Потому что мы не такие, как они, — все, что пришло в голову. Емко и по делу.       — Разве это важно? — тихо, бесконечно тихо, почти выдох, а не фраза.       — Да, к сожалению. И мне жаль, если ты этого до сих пор не понял! — прозвучало куда грубее, чем Рафаэль хотел, но он уже начал паниковать, Микеланджело никак не удавалось растрясти и заставить покинуть перекрестные белые световые огни от прожекторов. Он сидел, как нелепая статуя, посреди баскетбольного поля. Проигравший игрок. — Они никогда нас не примут, заруби ты себе это на носу уже. И поднимай…       — Разве это важно? — повторил упрямо младший ниндзя, почему-то глядя теперь в край площадки, куда-то в грань между прорезиненным покрытием и травой у ног Рафаэля, в основание сетчатой решетки. Точно боялся поднять глаза и прочитать во взгляде старшего брата правду. — Разве важно, как ты выглядишь? Ведь люди говорят, что нужно ценить только душу, то, что внутри, то, какой ты настоящий! Разве можно любить тело, которое все равно рано или поздно станет старым и страшным? У всех ведь станет! И потом его черви сожрут, в конце концов! Но, когда человек умирает, помнят не длину пальцев на руках и не форму уха, а, Раф? Помнят то, каким был тот, кого больше нет, помнят, кем он был для оставшихся в живых, а это — оно все внутри. Так почему?..       Рафаэль, стиснув пальцами сетку, прижался к ней лбом. И, теперь уже тоже избегая смотреть в глаза младшему, произнес то, к чему пришел давно. Путем ошибок и разочарований. Неудачных попыток отыскать близкого человека… человека? Да хоть какое-нибудь живое существо, которое смогло бы разорвать тягостную темноту одиночества. Но не нашел. Такого просто не было, не существовало. Как не существует… хм! И хулиган слабо усмехнулся. На этой земле существует все, кроме родственной им души. И мутант заговорил медленно и внятно, так, чтобы брат слышал каждое его слово.       — Это ложь, Майки. Это самая большая в мире ложь. Только внешность и имеет значение, только твоя подкопирочность и неинаковость. Люди уже заранее точно знают, кого любят, кого хотят и кого готовы принять. Это заложено в них природой, похоже. И им плевать с самой высокой колокольни на твой внутренний мир. Всем, понимаешь? Они видят урода, который не вписывается в их понимание, и этого достаточно, чтобы отшвырнуть тебя. Даже если ты мессия, даже если ты святой. Костры ждут тебя за твою зеленую морду. В их понимании ты не подходишь им — ни для любви, ни для дружбы, ни для чего-то иного. Потому что они точно знают — уже заранее знают, и в этом никто не виноват! — что с такими нельзя связываться. Если ты хоть чем-то отличаешься от их представлений — все, этот волшебный зелено-голубой шарик, на котором мы обитаем, со всеми исполняющимися на нем желаниями, не для тебя!       — Почему они не хотят понять?! — упрямство зашкаливало, кажется, Микеланджело готов был вот-вот сорваться.       — Ты хочешь, чтобы они в твою душу погляделись? Да брось, братишка! Они и себе подобным в души не особо заглядывают, а ты мечтаешь, чтобы за твоей рожей хоть что-то увидели, — вздохнул Рафаэль устало. И попросил, не приказал, — пожалуйста, поднимайся, выходи оттуда. Иначе я сейчас вынесу тебя на руках.       Неожиданно Майки поднялся и неуверенно, шатаясь, медленно и слепо побрел к калитке. Рафаэль, не унижая его ненужной помощью, стоял и ждал, пока ниндзя обойдет площадку и приблизится. Взглянул в невероятно печальное лицо младшего брата и осторожно потрепал по плечу.       — Поехали, прокатимся.       — Думаешь, мне полегчает? — с сомнением пробормотал Микеланджело.       — Нет. Просто прокатимся.       — Умеешь ты вселить надежду, — Майки слабо усмехнулся.       — Ну, я не по части доверительных бесед, — криво улыбнулся Рафаэль. — Это тебе к Лео. А, если дернешь Донателло, то он тебе еще и расскажет, откуда берутся такие, как мы. И даже формулу нарисует, хочешь?       — Не, не хочу, — и ниндзя тихо рассмеялся, уткнувшись темпераменту в плечо.       Вздрагивал, и Рафаэль почувствовал, что младший больше не смеется. Обняв мутанта сильными руками, хулиган замер, прижавшись щекой к макушке брата. Никто не мог им помочь, и так, наверное, было правильно. За все, что с ними происходило, несомненно, надо было надавать карме ногами. Но, значит, за что-то каждый из них обречен на… на что, собственно? Рафаэль знал, что на такое же точно существование, как и все те семь миллиардов правящей, верховной расы. Люди тоже одиноки. Одиноки не меньше мутантов. Они прячутся за бессветными мертвыми окнами квартир и смотрятся в луну из-за штор. Хотят, чтобы их заметили, но боятся внимания. Отдавать кому-то себя боятся больше всего на свете. Давятся черным кофе по ночам и холодным сэндвичем на ланч, захваченным из дома. Они ищут, без устали, дико, ненасытно — кого-то, кто мог бы излечить их от пустоты. Пустоты, выжигающей слезами глаза и, кажется, с каждым годом все более заметными клеймами покрывая все тело, измученное ожиданием. Они ждут и готовы продать душу дьяволу за то, чтобы нашелся кто-то, обнимающий их со спины и нежно дышащий в затылок, кто-то способный понять и почувствовать. Зачем? Чтобы потом измываться над ним. Не раствориться, надеясь на клочок счастья, не принять взамен, прорастая кожей и каждым нервом. Нет. Это как игра — бегать по кругу и садиться на свободный стул. И с каждым днем играющих все меньше. И вот ты выиграл. Остался один. Почему же ты тогда рыдаешь? Приходится только понадеяться, что от счастья. Зато ты отвоевал себя. Свой внутренний мир. И ты — герой, принятый и признанный, от которого любой встречный прячет взгляд. Только тебе больше не попадаются встречные. Потому что ты навсегда погребен за бессветными мертвыми окнами квартир. Это и был великий и прекрасный мир людей, в который Микеланджело с его нежной, чувствительной, любящей душой так стремился попасть.       — У меня идея, — тихо прошептал Рафаэль. Майки, не поднимая головы, скрывая заплаканное лицо, только слабо кивнул, спрашивая. — Не оккупировать ли нам какую-нибудь пиццерию до самого утра? А на десерт пончики и зеленый чай, хочешь?       — Не надо меня жалеть, — проворчал младший, но Раф почувствовал — есть контакт. Улыбнулся.       — А я себя жалею. Стою тут в темноте среди парка, с рыдающей на моем плече великовозрастной черепахой. Голодный, между прочим. И ноги уже устали…       — Ты — неделикатное бревно, — рассмеялся сквозь слезы Микеланджело, отворачиваясь и рукавом вытирая щеки. Рафаэль не успел возразить — младший неожиданно быстро обернулся и крепко обнял его за шею, прошептав, — но самое чуткое бревно на свете!