Во имя твое

Внеплановые остановки между пунктами A и B как короткий, мелкий пунктир на их уходящей в бесконечность прямой. Заправиться, выспаться, постирать барахло, зализать раны, отдохнуть, в конце концов, – какая-то пара-тройка дней, но почти всегда это только лишний захламленный мотель, такая же отвратительная еда в кафе за углом и минус нервы. Ничего нового, никаких развлечений, из-за которых можно полюбить эти маленькие отпуска. Дин редко когда любит останавливаться. Без весомой причины. Пунктир кто-то, кроме него, может обвести жирным, разрисовать красным или вообще стереть к чертовой матери, прерывая их прямую на несколько секторов – до и после. Но это все лирика. А по факту: ландроматы в Сент-Клауде, Миннесота, – одни из самых дерьмовых, которые им когда-либо попадались. Среди десятков, возможно, даже сотен. Так что неудивительно, что Дин злится, – он просто полыхает бешенством, пока отрывистыми, злыми движениями сдирает с себя джинсы. Левая нога застревает в штанине, и Дин, потеряв равновесие, чуть не рушится навзничь прямо на корзину с грязным бельем. – Дин… – Сэм качает головой и поджимает губы, когда Дин яростно пыхает на него взглядом: только лазера из глаз не хватает для полной картины. С коротким рыком Дин наконец выпутывается из джинсов и швыряет их к остальным вещам, оставшись лишь в одних боксерах. Сэм пробует снова: – Мы остановились здесь именно ради того, чтобы постирать барахло, и то, что какая-то неуклюжая дама вылила на тебя стаканчик горячего кофе, не повод ненавидеть весь мир. – Дин ничего не отвечает, но то, как после этих слов неуловимо меняется его поза, Сэм замечает мгновенно: у него, кажется, даже задница, затянутая в одни лишь трусы, бросает ему вызов. Да уж, какая здесь конфронтация… с ней-то. – Ну да, ты надеялся сплавить сюда меня, а сам остался бы в номере и плевал в потолок. Я прав? – Она оставила меня без последних чистых шмоток, – Дин начисто игнорирует последнюю фразу и, отвернувшись, принимается отделять темную одежду от светлой. Хозяйственный стал вот прям моментально. Сэм насмешливо хмыкает и принимается расстегивать рубашку. – Меньше ворон считай. Ты в нее врезался, а не она в тебя. Дин, не глядя, показывает ему средний палец и продолжает упорно копаться в вещах. А раньше-то хрен заставишь: кривился так, будто Сэм его по меньшей мере просил пыльцу жевать. – А нехер останавливаться посреди дороги, – ворчит он. – И ведь смылась тут же, даже не извинившись. – Твое лицо явно сказало ей, что извинения приниматься не будут, – Сэм ничего не может поделать, никак не удержать невольную ухмылку, расползающуюся по лицу. – Не брюзжи. Когда Дин поворачивается, на его упомянутом лице написано явное недовольство. Сэм думает, что он продолжит жаловаться на свою залитую кофе рубашку, испачканные джинсы, но тот скептическим взглядом смотрит на несколько пар носков в своей руке, тщательно и с любовью завернутых в замысловатый клубок. Сэм старался, правда. – И что это за… – Дин поднимает голову, чтобы заметить, как в лицо по точнехонькой траектории летит барахло Сэма – джинсы, рубашка, футболка, которые тот только что с себя снял. На чистом инстинкте Дин свободной рукой перехватывает все это непотребство в паре дюймов от собственного носа. Клетчатая рубашка, не долетев, падает перед его ногами, сложившись, как купол парашюта. – На кой ты-то разделся? – опустив руку, хлопает глазами, когда натыкается взглядом на Сэма, оставшегося, как и он, в одних трусах – и еще носках, которые в данный момент он с себя стягивал. Довольного, как слон, разве что гирляндами не обвешанный, – светится. – Стираться так стираться по полной, – Сэм подходит к нему, невозмутимо забирает из его руки свои носки, парой ловких движений распутывает их и закидывает в барабан стиральной машинки, к остальной одежде, которую Дин успел запихать. Дин только пожимает плечами. Поиграть в эту игру они могут и вдвоем. – Гладишь ты, – и запрыгивает на небольшой шаткий столик у стены, свешивает ноги. Он еле удерживается от того, чтобы не начать болтать ими в воздухе, как в детстве, – сидя на перекладине, на которой висела тарзанка, – не над водой даже, а просто. Знатно они тогда с Сэмом носы порасшибали. Отец поорал, поорал, когда они завалились в мотель грязные, в порванной одежде, но быстро перестал. Видел, наверное, как глаза у них светились, – особенно у восьмилетнего Сэма, который вдруг понял, что летать, падать, обдирая ладони в кровь, – это интереснее, чем математика. Для них Мэн так и остался: штат-тарзанка. Сначала вверх, а потом неизбежно вниз, и без мягкого приземления: Дин тогда чуть концы не отдал на охоте на гарпий. А сейчас в соседней комнате только продырявленный диван и телевизор времен динозавров, и даже никакой левой компании – в прачечной только они и один прыщавый консультант на входе. Но они редко пользовались этим сомнительным досугом, когда приходили сюда вдвоем. Если бы сейчас сюда кто-нибудь приволок перекладину эту, с тарзанкой, Дин, как и есть, в одних трусах пошел бы сигать даже с понаставленных друг на друга стиральных машинок. Глядишь, ландроматы стали бы пользоваться у него большим спросом. И Миннесоту назвали бы тогда как-нибудь замысловато, чтоб было что вспомнить. Ну, кроме горячего кофе, от которого соски варятся всмятку. Сэм, пока он предавался мечтам, уже вставил жетон в жетоноприемник и запустил машинки, которые первые секунды кряхтели, как старухи, будто в них, как минимум, навалили камней, а не синтетику. Понаблюдав пару секунд, как барабан с наслаждением жует их немногочисленные пожитки, Сэм выпрямляется и поворачивается к Дину с лукавым выражением во взгляде. – В картишки? Дин закатывает глаза, изо всех сил удерживая так и норовящие подпрыгнуть уголки губ. – Сэ-э-эм, – тянет насмешливо. Затем подмигивает и будто бы из ниоткуда ловким жестом фокусника достает колоду старых, потрепанных карт. – На что играем? На раздевание? – Мог бы просто попросить, – фыркает Сэм. – Все равно мне везет больше. – Тешь себя этим и дальше. Пока Дин тасует колоду – все честно, ничего личного, – Сэм подтаскивает три бельевых корзины, переворачивает их дном вверх и выстраивает в одну линию: “столик” и два “стула”. Дин с сомнением оценивает созданный интерьер. – Думаешь, эта штука выдержит твой жирок? Сделав два шага, Сэм без лишних слов за руку дергает Дина со столика. От неожиданности тот чуть не валится носом в пол, но Сэм вовремя его удерживает, потянув к себе. По инерции Дин утыкается носом ему в ключицу, но, сразу отстранившись, мстительно наступает на ногу голой пяткой, а затем с королевским достоинством, будто делая великое одолжение, садится на одну из свободных корзин. Главное – не сдавать позиции. Но Сэм тоже не из сырого теста слеплен: – Смотри, как бы она не сломалась под тяжестью твоих великолепных мышц и видом твоей задницы, – сухо отвечает он и занимает вторую корзину, расставив ноги по бокам “столика”, – так надежнее и, если что, падать на спину, а не рожей в пол. – Если выигрываю я… – Ну, ты же не сломался, – перебивает его Дин и, глядя исключительно на колоду в своей руке, принимается раздавать карты. Ухмыляется самыми краешками губ, а все равно – как Чеширский кот, и внезапно хочется, вот до одури, эту наглую кошачью улыбку стереть поцелуем, не кулаком даже. Главное – перетерпеть, а потом рвать его партию за партией, и свое, заслуженное, само по себе к нему откатится. С лихвой. Так что Сэм всего пару секунд для вида задыхается от возмущения, как выброшенная на берег рыбка, а через секунду все же улыбается и легонько пихает Дина в плечо. Мягкий шум работающих машинок и чуть заметный приятный запах порошка вокруг – и эта видавшая виды прачечная видится не такой уж и дерьмовой, как показалось на первый взгляд. Но отчего-то сильнее пахнет горьковато-едким ароматом пролитого кофе, как каплей уксуса в сахарном сиропе.

***

В конечном итоге, все оно как всегда. Как будто у них иначе бывает, где уже большая удача – большую стирку не похерить в… Их не спрашивают, в любом случае. Режим “Интенсивное дерьмо” врубается на полную катушку, на выходе отжать, еще раз отжать, просушить и в мусорное ведро. Потоптаться еще не забудьте. Тут искрят утюги, ломаются чертовы стиральные машинки и трещат бельевые корзины. Вслед за машинками ломается контроль, а потом прямая. И Сэм, Сэм тут тоже ломается. Дин не знает, что его будит, но циферблат часов еще не показывает восьми утра. Он подскакивает на кровати, как брошенный на нее с вышки, проснувшись будто от кошмара, который не может вспомнить. И следом ныряет в очередной, когда вдруг слышит, как рядом, на сдвинутой впритык кровати, задыхается Сэм. Бледный, почти до синевы, он широко распахнутыми глазами смотрит в потолок, открывая и закрывая рот в попытке вдохнуть хоть немного воздуха, и судорожно стискивает в кулаке край покрывала. И орет молчаливый SOS в пустоту. – Сэм?! – Дин сдирает с Сэма покрывало и, нависнув над братом, хватает за плечи, закрывает собой весь оставшийся мир. Ранен – где, чем, когда? Не усмотрел – как, как посмел? – Сэмми?! Что… Сэм вдруг делает резкий, шумный вдох через нос, как утопленник, которому дали второй шанс, и начинает тяжело, прерывисто дышать. Дышит, Господи. Дин тянет его на себя, близко-близко, беспокойно заглядывает в лицо, неосознанно гладит по лицу и шее быстрыми, рваными движениями. Личное пространство – да к херам, да давно уже. – Сэм? – Все в порядке, – хрипло выдавливает тот спустя, кажется, вечность, когда цвет его лица возвращает прежний живой оттенок. – Когда ты успел подхватить астму? – шутка года, блядь, но что поделаешь, работа такая – спускать стрелку вольтметра вниз, бравадой разбавлять, да только тревожный взгляд все равно не стирается, и ладони скользят от пота, и предательское сердце долбится – быстро-быстро. Дин медленно опускает руки с плеч Сэма и сползает чуть в сторону, но так, чтобы своим предплечьем касаться его. Кто-то из них все еще чуть дрожит – не разберешь кто. – Что произошло? – тихо спрашивает он. Сэм неопределенно дергает плечами. – Проснулся от того, что не мог дышать. В глазах потемнело, ничего не видел, и такое ощущение было, будто в глотку щебня насыпали… черт знает что. Как раз черт вряд ли знает. С ними нельзя быть ни в чем уверенными. Дин не отвечает, только глядит на свои ладони, почти не мигая, неосознанно покусывает губы, весь – как оголенный провод, который вот-вот полыхнет. Сэм еле слышно вздыхает и, прежде чем встать, сжимает плечо Дина, встречаясь с ним взглядом: не кипишуй, все в порядке. Стоит действительно ровно, не шатается, не трясется – хрен прикопаешься и выпишешь постельный режим. Только вот неверия в глазах Дина хватает на них двоих. Ну и придурком был бы, если бы купился. Стрелка вольтметра как в насмешку сигает по всем делениям сразу до максимума: через двадцать минут Сэм теряет сознание прямо в ванной и, ничком падая на кафель, только чудом промахивается головой мимо раковины. Вселенная поржала бы и расколола бы его череп нахрен, как арбуз, но все-таки немного везения у них в запасе имеется. Дин, как вихрь, чуть не выносит дверь, забывая, что она открывается вовнутрь, и падает рядом на колени – почти Сэму на ноги, потому что здесь вовсе нет места. – Сэм! – он тянет брата за отворот футболки, кладет ладонь на щеку, приподнимая безвольную голову. – Сэм! Сердце колотится все так же дико, и чертов тремор ломает рассудок. Сэм распахивает глаза через пару секунд, расфокусированно смотрит ему в лицо мутным взглядом, который проясняется почти мгновенно, – будто стирают ластиком всю брешь. – Что… – Ну-ка вставай, – не размениваясь на церемонии и эмоциональный пролог, который тут наверняка был задуман, Дин поднимается на ноги сам, обхватывает Сэма за плечи, помогая встать. Неровной траекторией они доплетаются до кровати, Дин опускает на нее брата и присаживается перед ним на корточки – как в детстве было, когда Сэм обжег пальцы, ревел белугой от боли от всех процедур, а Дин уселся вот так перед ним потом и дул на каждый, еще и присказки придумывал для малыша Сэмми. И Сэм верил, что от них боль отступает, правда. – Сэм? – Дин прижимает ладонь к его запястью, отсчитывая пульс. А присказки давно какой-то мудак переписал в панихиду. – Я… я в порядке, – отвечает Сэм и словно сам себе не верит, судя по его лицу. Дин мрачнеет тут же, а глаза становятся колючими и цепкими. – Нет, серьезно, – Сэм прислушивается к собственным ощущениям, отмечая, что даже та слабость, тянущая его к полу, когда они добирались до кровати, сошла на нет. – Я не понимаю, какого черта происходит, но… честно, уже все нормально. – Ну да, а я королева Елизавета, – едко парирует Дин. – Нам нужно показать тебя врачу. – О, да брось, – Сэм собирается раздраженно выдернуть руку из захвата Дина, но в последнюю секунду передумывает и, мягко перехватив ее, сжимает. Знает, зараза, что действует. – Подумаешь… – Подумаешь что? – Дин поднимается с корточек и, высвободив ладонь, отходит назад, глядит на брата сверху вниз. – За последний час ты чуть дважды копыта не отбросил. Нет, это не “подумаешь”. – Всего лишь потерял сознание… – Скажи еще “с кем не бывает” и получишь в морду, – с угрозой предупреждает Дин и сам в это верит, но всю картину портит то, что он выглядит слишком взволнованным, больше, чем хочет показать. – Ладно, я согласен, это чертовски ненормально, – признает Сэм, встает с кровати, и теперь он смотрит сверху. Они стоят так близко друг к другу, что могут чувствовать чужое дыхание на своем лице. Черта с два Дин отстранится первым – не в этот раз. – Но я не думаю, что это повод увозить меня на корыте с мигалкой. Дин… Дин ни капли не убежден этим дерьмом, вызов читается во всей его позе, но отчего-то он не спорит, только смотрит и смотрит, чуть прищурившись, словно изучая. Подняв руку, проводит ладонью по волосам, как-то слишком медленно, и глаз не сводит, будто ждет какого-то результата. Сэм вздыхает, наклонившись, коротко успокаивающе целует его в плотно сжатые губы и идет в ванную – домываться. Ничья, ладно. Спину жжет острый взгляд Дина, который продолжает стоять на том же самом месте. Сэм дипломатично не закрывает за собой дверь. И, глядя в зеркало, старается смотреть только на свое лицо, а не на Дина позади. А это уже трусость.

***

Когда Дин возвращается из ванной (гребаных пятнадцать минут, всего пятнадцать), мрачный и злой, как петух после драки, Сэм сидит на кровати, согнувшись в три погибели, и воздух расступается перед ним, как вода обтекает камень, – ни в какую не тянет в легкие. И грудь сдавливает, словно сверху лежит наковальня. – Сэм? – голос Дина словно отрезвляет, загоняя воздух в дыхательные пути. Сэм открывает глаза, и Дин уже перед ним, и на этот раз он почему-то смотрит больше гневно, чем тревожно. Но руку все равно на плече держит – Сэм чувствует тепло. – Знаешь, ты, наверное, прав, как бы мне не хотелось это признавать, – слегка хриплым от внезапной гипоксии голосом выдавливает Сэм. – Нужно к врачу. Это начинает бесить. Ответ поступает точно не тот, какой он ожидает услышать. – Я так не думаю, – пространно отвечает Дин и, убедившись, что Сэм пришел в порядок, отходит к столу, начинает рыться в дорожной сумке, выискивая свежепостиранную футболку и тихо ругаясь себе под нос. Сэм аж чуть не взрывается сначала: ну класс, нашел время, а! А следующей мыслью думает, что ослышался. Чтобы Дин – и так? – Что? – Не думаю, что тебе надо в больницу, – повторяет Дин тем же механическим голосом. И что на это сказать, спрашивается. Святой водой его, что ли? В комнате повисает царапающая тишина, прерываемая лишь раздраженными вздохами Дина, который все еще не может найти нужную ему футболку. Когда это ему наконец удается, он натягивает ее и только после этого поворачивается к неподвижно застывшему Сэму. Взгляд Дина смягчается тут же, но что-то странное в нем кажется Сэму, слишком знакомое. – Подожди немного, ладно, – тихо говорит Дин. Подходит и садится рядом, в нос Сэма ударяет терпкий аромат кокосового мыла. – Что ты чувствуешь? – Непонимание, какого черта происходит, – бурчит Сэм. Дин рядом напрягается, и Сэм заставляет себя успокоиться. – Сейчас – ничего, в принципе. А вообще… я тебе говорил, в первый раз. Все так же. Дин, ты ведь что-то знаешь. Не вопрос, а утверждение. И, как ни странно, тот даже не собирается отнекиваться. – Догадываюсь, – голос его напряженный, а сам Дин, замечает Сэм, немного бледный. Сигнализация в голове просто заходится воем до изнеможения, а Сэм ее затыкает. Пожалеет еще, наверное. Потом. – Ну и какого… – Сэ… – Дин не договаривает, коротко качает головой и поцелуем – отчаянным, сердитым – собирает с его губ окончание вопроса. Это нечестный ход, слишком явный, но Сэм позволяет ему поставить шах, здесь проигрыш как доверие. Нет причин не верить. …А прямая Дина превращается в ломаную. Если захотеть, можно услышать этот противный скрип, когда она гнется под чьими-то руками.

***

В тот миг, когда черные точки ослепительно взрываются перед глазами и он, пошатнувшись, спотыкается на месте, Дин зовет его. – Сэмми. Даже не зовет – называет по имени. Вот так просто, два слога, безо всяких сентиментальных: ты как, что с тобой, не умирай и все такое в подобном роде. Нет, надо было реально святой водой охреначить, думает Сэм и чуть улыбается чему-то. Наверное, тому, что больше не больно. На мгновение почти видит эту серебристую ниточку, вытягивающую его из черноты. – Лучше? Сэм хватается за виски, зажмуривается, но звона в голове действительно больше не слышит. – Да… Но… – Сэм, – спокойно, словно называя ответ на решенное уравнение, говорит Дин. Сэм распахивает глаза, стоит тупой боли окончательно схлынуть прочь от него подобно приливной волне. Дин стоит прямо перед ним и смотрит на него изучающим, цепким взглядом, от которого Сэму почему-то неловко. Волнуется все равно – Сэм видит, как бы ни прятал. – А так? Тяжесть по всему телу и в груди, бывшая всего несколько секунд назад, не ощущается, Сэм пытается найти подвох – и не может. Он широко раскрытыми глазами таращится на Дина, который выглядит одновременно странно довольным и слегка озлобленным. – Как ты… – Сэму приходится сглотнуть, когда горло внезапно пересыхает. – Как ты… – Как я понял, что это тебя спасает? – Дин коротко хмыкает. – По твоей реакции. После второго раза задумался, хренова гипотеза, но… пришлось рискнуть, – левый уголок губ вдруг дергается, еле заметно. – Так мгновенно от обморока не очухиваются, да и потом… – Дин неопределенно машет рукой, его лицо искажает непонятная гримаса. – Я прав? Сэм молчит. После предыдущего раза, который был всего-то около получаса назад, он сам мимолетно ухватил эту мысль, но почти сразу отбросил ее как дико, совершенно ненормальную. Ебануться, но Дин прав ведь. Собственное имя как панацея? Да ладно. Это ж каким психом надо быть… Сэм шокировано поднимает глаза и с тихим “клац!” зубов сжимает челюсти. – Пиздец, – выдыхает он. Дин кивает с горьковатой усмешкой. – Точно. И, подумав, добавляет: – Сэм.

***

Через пятнадцать минут после бесполезного осмотра комнаты они все же выбираются из номера – жрать хочется, и Сэму силком приходится убеждать Дина, что он не умрет за завтраком, лицом в тарелку, слишком неэстетично – и находят маленькое кафе через дорогу. Вчерашние планы уехать из этого города сегодня рухнули в тот же миг, как Сэм чуть не задохнулся непонятно от чего в собственной – окей, мотельной – кровати. Дин не любит вынужденные, пустые остановки – на стирку, на заправку, на латание ран. Ненавидит, когда эти остановки превращаются в охоту. И совсем уж окончательным аутом в голову – когда причиной этой охоты становится Сэм или они оба. Потому что это уже нихуя не лирика. Дин молчит все то время, пока они собираются в кафе и пока выбирают заказ, только сухо и коротко рапортует официантке свой выбор и снова погружается в тягостное молчание. Спросить, что происходит, Сэм так и не решается. Вряд ли у Дина есть ответ на этот вопрос. Едят они тоже в полном молчании, как будто у обоих сразу язык прижгло чилийским перчиком в соусе к рису по-тайски. Сэм невольно вздрагивает каждый раз, когда вилка особенно звонко бьется о тарелку. Еще через пятнадцать минут он вздрагивает уже от того, что словно кто-то изнутри начинает дубасить его по ребрам. Вилка падает на тарелку, и оглушительный звон металла о фарфор совпадает с внезапным глухим набатом в его голове. – Сэм! Голос Дина заставляет колокола замолчать, и боль уходит как по мановению волшебной палочки. Правильнее сказать, волшебной фразы, что-то вроде “Сим-сим, откройся!”, и, по иронии, это даже почти как "Сэм". Ситуация, однако. – Ты в порядке? – Дин чуть наклоняется, вдавливаясь грудью в край столика, внимательно смотрит ему в лицо. Господи, кажется, Сэм начинает понимать, почему Дин ненавидит этот вопрос. Он выдавливает из себя натянутую улыбку. – Тебе нужен ответ? Дин мгновенно тушуется, неловким жестом прижимает руку к тыльной стороне шеи, и в его взгляде Сэм может прочесть извинение. Да было бы за что. По возвращении они уже досконально переворачивают номер вверх дном в поисках ведьмовского мешочка или подобной хрени. Вчера постиранные и тщательно поглаженные Сэмом – ни черта не повезло все-таки в шести партиях из десяти – вещи кучей валятся на не слишком чистый пол, с кроватей летит постельное, и дополняет весь этот хаос ворох белых перьев, высыпавшийся из хлипких, дырявых подушек. Вот он, порядок по-Винчестеровски. И ни-че-го. – Возможно, дело в городе, – предполагает Дин, пока они прибирают ими же созданный хаос. – Это не могло взяться из пустоты. – Что – это? – фыркает Сэм, заправляя подушку в наволочку и швыряя ее Дину через весь номер. Тот ловит ее не глядя. – Мое внезапное умирание? Называй вещи своими име… Он вдруг спотыкается на полуслове, осознав всю иронию. Как в замедленной съемке, видит, как тело Дина вдруг содрогается странными волнами, как рябью по водной глади, и только через пару секунд кто-то наконец включает звук. Сэм моргает пару раз. Дин смеется слегка хриплым смехом, в который хоть бы немного веселья. – Кому-то слишком понравилось твое имя, – Дин пожимает плечами и, наклонившись, принимается подбирать валяющиеся на полу носки. – Не ищи здесь логики, – окончание фразы звучит слишком скомкано, и Дин вдруг как будто бы нечаянно начинает громко шелестеть пакетом. Непроизнесенное в конце “Сэмми” так и остается болтаться между ними ржавой, скрипучей проволокой.

***

Кто бы знал, что в этом мелком забытом Богом городишке такая чертовски хорошая защитная система на полицейские архивы. Сэм убивает на ее взлом часа полтора, не меньше, пока перед глазами не начинает расплываться от непрерывного просиживания перед экраном компьютера. – Что-то нашел? – Сэм слышит, как Дин становится позади него, прямо за спиной. Чувствует – по теплу и запаху одеколона. – Сэм? – его имя Дин произносит громче и резче. Кажется, уже рефлекторно. Буквы на экране перестают казаться черными туманными букашками. Ладно, скинуть всю вину на астенопию вышло не слишком. Сэм прочищает горло, отмечая про себя, что ему даже не нужно притворяться, что он в порядке. – Да, возможно, – он чуть отклоняется в сторону, позволяя Дину заглянуть в экран. – Четыре загадочных смерти за последние семь месяцев, последняя – почти месяц назад. Врачи не смогли найти причину внезапной кончины. Судя по всему, – Сэм проводит курсором мышки по нескольким строчкам в скане полицейского рапорта, – они просто внезапно умирали, без какой-либо понятной причины. Внутренние органы в полном порядке, никаких открытых ран… И свидетелей тоже нет, потому что, когда родственники находили их, те были уже мертвы. Похоже, все происходило за считанные минуты. Дин резко выдыхает, обдавая горячим дыханием его шею. – Думаешь, ты… – он не договаривает. В глазах – испуг, а с губ – трехэтажный мат, и все надо удерживать. – Нет, не думаю, – Сэм захлопывает крышку ноутбука и резко встает. Дин невольно отступает назад на пару шагов. Сэм замечает, как на его щеках играют желваки, и на шее судорожно, нервно дергается кадык, глаза блестят сухим блеском. Первые признаки того, что Дин на взводе. – Опросим двух родственников умерших, – говорит он спокойно, хотя Дин далеко не идиот и без труда может раскусить, что на самом деле ему совсем не по себе от данной ситуации. – Остальные разъехались. Сэм делает шаг вперед и вдруг спотыкается, запнувшись о ковер. Ох, да лад… Падение останавливают крепко обхватившие его руки Дина. – Держу, – почему-то шепчет Дин. – Держу, Сэм. Сэму внезапно хочется освободиться из хватки и забиться куда-нибудь в дальний конец номера. Отвращение к самому себе затапливает его с головой при этой мысли, он сам даже не понимает, почему рассержен. – Просто запнулся, это не… – отчего-то объяснить это кажется необходимым, оправдаться… перед чем? – Все нормально. Правда. Дин дергает уголком губ и отпускает его, похлопав по плечу, – как печать ставит: заверено. Там, где его ладонь соприкасалась с кожей, теперь будто горит клеймо.

***

После обеда они уезжают опрашивать оставшихся в городе родственников. За все это время у Сэма происходит сбой системы только перед самым выходом – ни с того ни с сего он начинает выкашливать свои легкие. Неприятно и гадко, но на этот раз не ощущается, что прямо-таки смертельно. Возможно, потому, что Дин теперь от него ни на шаг не отходит, и стоит Сэму сорваться с этой шаткой лестницы, он хватает его и тащит наверх – одним именем. – Мы покончим с этим дерьмом, Сэмми, – говорит Дин, и эта фраза одновременно как обещание и как спасение, потому что Сэм в тот же миг возвращает легкие на место и, сморгнув слезы, показывает Дину большой палец: дела – шикарнее не бывает. Всю дорогу Сэм по новой изучает отчеты врачей и полицейские рапорты, но ничего нового не находит. Вообще ни черта, чтобы понять, связано ли то, что происходит с ним, с этими смертями, или это все всего лишь неудачное совпадение. Дин опять молчит, лишь изредка бросая на него взволнованные взгляды. А Сэм заливает вскипающее в нем раздражение холодным спокойствием. Дин-то ни в чем не виноват. Их первый недо-свидетель, один из двух, мужчина лет тридцати, Дэррил, с виду вполне добропорядочный мужик, чтобы его можно было в чем-то заподозрить, да и не хрен, в общем, его в чем-то подозревать. Он только кривится, когда видит их на своем пороге, две ФБРовские цветущие рожи, которые разве что фальшью не благоухают, но, хоть и нехотя, все равно запускает. По всей видимости, настоящее ФБР тоже вплелось в это дело какое-то время назад. Впрочем, ничего нового, кроме того, что было в отчетах, он им не сообщает. – Анна никогда ни на что не жаловалась, – голос Дэррила звучит глухо и как-то безэмоционально, – а черствый вдовец лучше истерящего. – Занималась профессиональным спортом с семи лет, и, если бы что-то было не так с ее здоровьем, сразу стало бы известно. Сэм, чуть прищурившись, смотрит ему в лицо, почти прожигает на нем дыры, но Дэррил так и не поднимает взгляда, продолжая разглядывать собственные тесно сплетенные пальцы. – Я ушел на каких-то пятнадцать минут в магазин, а когда вернулся… – он гулко сглатывает, и Сэм ответно шумно втягивает в себя воздух, и думает вдруг, не к месту, где-то на грани бреда: хорошо, что у них Дин в основном затаривается. – Она уже не дышала. Когда приехали врачи, сказали, что у нее просто остановилось сердце. Это все. – Значит… – Сэм медлит, а Дин, сидящий рядом с ним на узком диванчике, заметно напрягается, но он не акцентирует на этом внимания. – Значит, у нее не наблюдалось никаких внезапных приступов удушья или болей в груди? – Ничего такого, – Дэррил поднимает глаза и мотает головой. – Говорю: она была совершенно здорова. Сэм подавляет вздох. Пустышка, ну, это было ожидаемо, только все равно обидно. А Дина, похоже, и не шибко ебет: он задумчиво почесывает подбородок, уставившись куда-то перед собой и о чем-то глубоко задумавшись. Если не проникается дзеном, что вряд ли, на работе не позволяет, значит, обдумывает какую-то гипотезу. Только какая к чертям гипотеза здесь может быть, если они так и топчутся на одном месте. Впрочем, это Дин, он и из дерьма шедевр подгонит, если понадобится. Сэм легко толкает его в бок, тот вздрагивает и теперь вопросительно смотрит на него. Сэм молча дергает головой в сторону выхода. – Спасибо, что уделили нам время, – говорит Дин, будто именно он вел длительную горячую беседу, а на деле-то и было: здрасьте и до свидания. Только разницы и нет, вряд ли он выжал бы из мужика больше Сэма, было бы что выжимать. Сэм первым встает с дивана и, коротко дернув губами в сочувствующей прощальной улыбке Дэррилу, идет к выходу, пока Дин, приняв эстафету, за его спиной отрабатывает стандартные, почти всегда бесполезные меры: – Вот, возьмите наш номер телефона. Возможно, вы что-то вспомните, – с дежурной улыбкой он достает из внутреннего кармана пиджака визитку и протягивает ее Дэррилу. Тот, сжав губы в тонкую полоску, переворачивает руку ладонью вверх. Улыбка Дина становится еще более пластилиновой, превращается почти в оскал, но он аккуратно, демонстративно даже, кладет карточку ему на ладонь – как лепит на холодильник наклейку с неоновой надписью “Мудак”. Прожигает протянутую ладонь острым взглядом еще несколько секунд и резко поворачивается к Сэму, отчего каблуки ботинок противно скользят по полу. Передергивает всех троих. – Идем, агент, – бросает Дин и направляется к выходу из комнаты, не дожидаясь слезных прощаний хозяина дома. Прежде чем последовать за ним, Сэм бросает последний взгляд на Дэррила: тот неподвижно пялится на карточку в своей ладони, и в его глазах Сэм улавливает что-то смахивающее на панику, как будто Дин вместо визитки как минимум дал ему тарантула. Или на самом деле – наклейку. – И какого хрена это было? – интересуется Сэм, уже сидя в Импале. – Самодовольный ублюдок, вот что это было, – Дин поворачивает ключ в замке зажигания, прищурившись, смотрит прямо перед собой в лобовое стекло. – Тебе не кажется, что он чего-то не договаривает? – губами одно, а про себя Сэм добавляет: и ты. – Мне кажется, его мало пороли в детстве, – хмыкает Дин, но Сэм не сводит с него взгляда, и ему приходится посмотреть в ответ. – Я не думаю, что это как-то связано, – ему не нужно пояснять, что – это. – Почему? – резко спрашивает Сэм. Дин недовольно морщится, и он, ощутив внезапный укол вины, смягчает голос. – То, что эта Анна умерла, не значит, что наши случаи не связаны. Возможно, это какое-то проклятие… Я бы отбросил копыта через пару минут, тогда, в первый раз, если бы ты не… Сэм осекается, отводит взгляд, не в силах смотреть Дину в глаза. – Если бы ты не позвал меня. А чувак говорит, что он ушел в магазин. Пятнадцати минут могло и не хватить. Вряд ли меньше. Дин ничего не отвечает, только отрывисто кивает. А Сэму вдруг противно. Не так уж и сложно намекать на то, что все, в принципе, заебись, когда все оно на самом деле лажа. Дин в этом профи, Сэм чаще косячит – только потому, что Дин его вранье, как орех, размалывает сразу. Так что здесь даже пытаться сказочку придумывать смысла не имеет. Вторая свидетельница живет всего в трех кварталах отсюда, и она выглядит намного радушнее Дэррила, интеллигентная такая дама, с харизмой. Кэтрин без проблем запускает их в дом, отпаивает кофе и спокойно отвечает на вопросы, так что Сэм ощущает себя ублюдком, когда видит, как она, стоит им спросить об ее умершей сестре, сразу махом теряет весь свой шарм. Но здесь тоже пустышка. Никаких поводов волноваться о здоровье умершей, никаких потусторонних звуков или внезапного холода в доме, никаких неожиданных встреч или подозрительных незнакомцев. И тоже все случилось тогда, когда Кэтрин не было со своей сестрой. Сэм решает ломиться напрямик, наплевав на то, насколько странным это может показаться. – Когда вы вернулись, вы… – он пытается подобрать правильные слова, только вот то, что он собирается сказать, в любом случае будет звучать ненормально. – Вы звали ее, Молли могла вас слышать? Он получает ощутимый тычок под ребра и невольно поворачивает голову, встречаясь взглядом с Дином. Ну да, он, может, и долбанулся слегка, но скакать в одном круге тоже не дело. Сэм сжимает губы и отворачивается. Никаких зацепок, чтобы думать, что это один случай, одно проклятие или что бы там ни было, но как еще проверить, он понятия не имеет. В любом случае его попытка проваливается в дерьмо, радушие хозяйки резко испаряется, и она сухо просит их уйти под видом того, что скоро к ней придут гости. Сэму неловко, и он торопится быстрее прочь убраться из дома, а Дин, видимо, остается за ним разгребать. Сэм слышит уже из прихожей, как он извиняется мягким голосом, бормочет что-то про то, что его напарник только недавно работает, зеленый еще совсем. Злиться на него глупо, только вот Сэму хочется одновременно провалиться в землю от стыда и рыкнуть на Дина, чтобы не смел выставлять его придурком, хотя он должен быть честен с самим собой: Дин делает прямо противоположное. Не дожидаясь окончания их разговора, он выскакивает из дома и направляется к Импале, но не доходит до нее считанные пару метров: живот скручивает острым спазмом, и, охнув, скорее, от неожиданности, чем от боли, Сэм мешком валится на гравий. Мир подергивается сепией, и только когда он чувствует обхватывающие его руки, голос Дина, взволнованно называющий его по имени, пространство мелко окропляется цветными красками, и тепло изгоняет всю боль. – Все будет хорошо, Сэм, – бормочет Дин куда-то ему в макушку, укачивая, словно младенца, и наплевав на то, что сидит во вчера постиранных брюках прямо на земле. А Сэм впитывает, втягивает в себя каждое слово, как воздух, и верит ему. – Я разберусь с этим. Разберусь, Сэмми. На последнем слове его дыхание срывается.

***

Сэм, слишком уставший от внезапной, хоть и не длительной, благодаря Дину, боли, вырубается почти сразу после ужина, когда они с Дином укладываются и включают какой-то старый фильм по не менее старому ящику – единственный привет из цивилизации, который имеется в номере. Вторая кровать, сдвинутая к первой, начисто игнорируется, скукожились на одной как клубок спутавшихся лиан, и хрен поймешь, кто держит, а кто держится. Чисто формально: просто в номере дубак, хотя и лето. На пятой минуте у Сэма резко темнеет перед глазами, голос внезапно перестает слушаться, и он коротко, судорожно цепляется за руку Дина. Дин понимает мгновенно, вздрагивает. – Я здесь, Сэм, – тихо говорит он, возвращая ему свет. – Сэм. “Я здесь” – вот и все, впрочем, что Сэму нужно слышать, несмотря на то, что его собственное тело считает иначе. Этого хватало. Раньше. Сэм засыпает на двадцать девятой минуте фильма, уткнувшись лбом Дину в плечо, как ребенок. Когда фильм заканчивается, Дин осторожно выпутывается из хватки Сэма, стягивает с него джинсы и, накрыв покрывалом, ложится рядом, поверх, даже не раздевается. Берет пульт и бездумно переключает каналы, пока не натыкается на очередной малобюджетный боевик. Сойдет. Почти весь сюжет перед глазами – это смазанные, огненные в темноте комнаты картинки. Звук слышен еле-еле, но хватает, чтобы разбирать слова и не разбудить Сэма. На каждой рекламе Дин поворачивается к Сэму и смотрит на него, долго, неподвижно, не моргая. “Квадрат” Малевича так пристально не разглядывали – в попытке увидеть то, чего не видно. А Дин видит все: и то, как Сэм дышит, и то, как изредка смешно морщит брови во сне, неосознанно прикусывает нижнюю губу. – Сэмми, – шепчет он, невесомо, сам того не осознавая, перебирает пряди спутавшихся волос и чувствует: живой. Этот фильм заканчивается, начинается следующий, что-то про французский интернат, трудных детей и учителя музыки – интересный, в принципе, но не настолько, чтобы Дину хватило силы воли удерживать на нем все внимание. Только мораль все равно вжигается в усталое сознание. Акция равняется реакции, верно. Понять бы еще, откуда эта хренотень в башке взялась, но он знает. У него так же. На каждой рекламе Дин закрывает глаза, проваливаясь в мимолетную полудрему, но распахивает глаза как от толчка в ту же секунду, когда она обрывается. – Сэмми, – чуть слышно в пустоту. – Я держу тебя. Сэмми.

***

Когда Сэм, отдохнувший и свежий, словно и не было вчерашнего дня, просыпается в девять утра, Дин уже не спит. Сэму одного взгляда на него хватает, чтобы захотелось удавить себя подушкой. Дин стоит у окна, попивая кофе из пластикового стаканчика и морщась при каждом глотке, под глазами синяки – два озера, лицо осунувшееся и усталое, серое, как копировальная бумага, словно… Дин еще не спит. А Сэм что, Сэм гений. Зааплодироваться какой гений. Вина затапливает его до того, как он осознает всю меру того, что поначалу казалось не настолько уж масштабной проблемой, пиздецы бывали и похуже, более смертельные и сразу. Только вот тут неувязочка вышла, Дину-то насрать, он даже не обидится, а Сэму…мягко говоря, хреново. Сэм быстро выпутывается из одеяла, стараясь не задумываться, с какой скоростью Дин, который полночи, а то и всю ночь, не дрых, бегал за кофе, чтобы, не дай бог… Дину, впрочем, наверняка и дела нет до его голгофы, Дин практически спит стоя, но дергается тут же, поворачивает голову, когда Сэм его касается. – Ты запишешь на диктофон, слышишь, – бормочет Сэм, обнимая его, вялого, со спины, утыкается носом в плечо и трется о него как большой щенок: прости, ну прости дурака, не подумал. – Включим на повтор, буду носить телефон на цепочке на шее, если потребуется. По крайней мере, на ночь. В наушниках спать лягу. Или вообще спать не буду. С тобой. Вместе. Ну ты понял, да? – и бровями поигрывает: ему теперь опускать стрелку вольтметра вниз. На секунду какое-то дикое, сумасшедшее веселье в глазах Дина все же мелькает, и Сэму этого почти достаточно. Искоркой пролетело и погасло, осев тихой усталостью. – Не глупи, – негромко отвечает Дин. – Идея – так себе. Про наушники, в смысле, – улыбка ехидная, с намеком. Один – один. Ладно, поиграть они и позже могут. Серьезно, Сэму слишком стыдно, что даже не подумал, не вспомнил. А то, что Дин поступил бы как-то иначе… да скорее, Солнце вокруг Земли вертеться начнет. Просто это – Дин (и ни одно солнце не греет так же). – Все это слишком бредово, – соглашается Сэм, прижимается губами к его шее, и Дин расслабляется, обмякает в его руках как тряпичная кукла, но все еще держится за свой кофе. Сэм сильнее сцепляет руки в замок на его груди – и его очередь подхватывать. – Но я не хочу, чтобы ты умер от бессонницы. Не позволю. Мы попробуем. И они пробуют. Одна фраза: выходит херня. Дин даже не сопротивляется, хотя лицо его, когда он, почти вплотную поднеся телефон к губам, негромко произносит: “Сэм”, выдает его мысли громче любых слов. Сэм же радуется этому, как ребенок, одновременно сетуя на то, что не додумался до этого вчера, но Дин не выглядит убежденным ни на йоту. – Нужно проверить, – говорит он. Сэм спорить не решается: нужно значит априори не подразумевает отказа. Где-то часа полтора они, как ненормальные, мотаются по номеру практически молча; тишина нарушается лишь звуком их шагов и негромким “Сэм”, доносящимся из динамика телефона с интервалом в пять минут. Как набат. После шестого повтора Сэм невольно начинает морщиться: несмотря на то, что это все еще голос Дина, это одновременно механический, электронный голос Дина – неживой. И как заевшая пластинка, забывшая слова песни, все, кроме одного. Которое и припев, и все куплеты сразу, и ее название. Только вот мелодия у песни как задушенный хрип. Да и сама ситуация – полное дерьмо. Имя звучит в десятый раз, когда Сэма вдруг бросает в ослепительный жар. Пальцы, ослабев, разжимаются, телефон выскальзывает из ослабевшей ладони и ударяется об пол. Крышка корпуса отлетает в сторону, батарея выскакивает и закатывается куда-то в угол. – Сэм! – живое, взволнованное, настоящее, и Сэм цепляется за это короткое слово, как за соломинку. Наваждение спадает через пару секунд, но тряхануть успело неплохо. Только тошно от чего-то, и совсем не физически. – Прости, – бормочет Сэм, пряча взгляд. Опускается на пол на колени и молча начинает собирать части телефона. – Сэм. Чертова батарея почему-то не хочет вставляться, и Сэм в раздражении чуть не швыряет ее о стену, прежде чем понимает, что пытается воткнуть ее не той стороной. – Сэмми. Сэм со щелчком захлопывает крышку корпуса и с силой вдавливает кнопку включения. Телефон от такого насилия, кажется, сейчас развалится снова. – Сэм, черт тебя подери! – услышав злость в голосе Дина, Сэм все же поднимает голову, медленно встает с коленей – как кто-то за ниточки сверху дергает. Дин стоит рядом, привалившись к столу, смотрит устало, но так щемяще тепло. Сэму завыть хочется. Громко, протяжно, но не на луну – в ладони. – Ты, правда, полагаешь, что это проблема? – неожиданно мягко спрашивает Дин, а Сэм молча, где-то внутри, орет: да! – Самое страшное, что могло произойти? То, что я должен звать тебя по имени? Когда это стало чертовым табу? Я всю жизнь это делаю, придурок, для твоего сведения. Это совсем несложно, знаешь, три буквы алфавита, одна секунда потраченного времени, – Дин весело усмехается, но глазами ему совсем не смешно. – И нет ничего смертельного в том, что мне какое-то время, пока мы не решим эту проблему, придется ставить несколько будильников на ночь. Не глупи. Сэм. Вот если бы мне пришлось танцевать ламбаду, то я еще подумал бы. Улыбка, падла, сама лезет на губы, лепится к ним, предательница. Сэм молча мотает головой, признавая его правоту, – бывало и хуже, не поспоришь, только вот погано все равно, не только из-за ночей, но и дней тоже. Как-то неправильно оно все. Неестественно. Улыбка с Сэма стекает тут же, когда он вдруг понимает, как копьем в сердце, эту самую гребанную неправильность: впервые, больше чем за сутки, его имя, произносимое из уст Дина, не сопровождает сосущая боль и острый холод, лишающий способности дышать. Впервые, спустя день, когда все началось, Дин просто его зовет. И этот тихий скулящий вой, от которого стыдно, Сэму удается удержать уже на самой грани.

***

Дин, кажется, научился читать мысли, потому что сразу после этого с него словно срывают пломбы, и все вроде как по-прежнему. Если бы так. Сэмми, оставь мне горячей воды – воды в душе хватило бы еще как минимум на двоих. Слонов. Маленьких. Ландроматы – дерьмовые, да, а ванные в мотелях – вполне сносные. Сэм, что ты будешь заказывать? – никогда до этого не интересовался. Выучил же с детства как азбуку, ну что гнать-то. Сэм, подай салфетку – до салфетницы ему куда ближе, чем самому Сэму. И – Дин и салфетки? Серьезно? Сэмми, в следующий раз мы будем завтракать не в этой шарашке, – а сам всегда тащил, не спрашивая, ну Сэм и шел, куда ведут. И на кой этот спектакль? “Сэм” через слово и вместо запятых, точек и пробелов. Он ведь именно этого вчера и хотел, верно? Чтобы все стало как раньше? Без обязаловки, мыслей о дамокловом мече над головой, имя – не для протокола, а… просто. Имя как имя, которое не нужно называть так же, как Орфею нельзя было оглядываться, выводя Эвридику из Ада. А вот хрен. И Сэм не может узнать, хуже стало бы ему при следующем приступе или нет, – Дин просто не позволяет этому случиться. Не то чтобы ему интересно на самом-то деле, проверять, но ситуация и так и этак, по-прежнему – дерьмо. А еще Сэм не понимает, почему Дин молчал раньше, а сейчас вдруг как с цепи сорвался, но не спрашивает. Кажется, что не имеет на это права, не после сегодняшней ночи. Когда больше не надо ожидать выпрыгивающей из-за угла боли, действительно лучше, только собственное имя звенит в ушах спятившей сиреной. Он не жалуется. Нет, правда. Стала бы выброшенная на берег приливом рыбка сетовать о судьбе, когда ее зашвырнули бы обратно в океан? Дыши, дыши, родная, только не захлебнись. – Они должны быть чем-то связаны, – говорит Дин, словно начиная прерванный недавно разговор, после того как они возвращаются, пообедав, в номер. – Не верю в несчастные случаи. Сэм знает: Дину просто хочется надеяться, что этим они отыщут ключ и к его замку. Сам он никакой связи не видит и все чаще думает, что, возможно, если они уберутся из этого чертового городка, все закончится так же, как и началось. Вот так – запросто, как никогда в их жизни и не было. Туфта редкостная, но думать хочется, не запретишь. У них так не бывает. – И чем же? – Сэм, не дожидаясь команды, садится за ноутбук. Заранее знает, что уступит в этом разговоре, без вариантов. Ему не меньше хочется, чтобы “Сэмми” бесило его так же, когда-то давно, несколько лет назад: просто как данность, что Дин обращается к нему как к девчонке; как уменьшительно-ласкательное, насмешливое, тогда казалось, прозвище. Лишь поэтому. Кажется, это клиника уже: придумать себе несуществующую проблему и размазывать сопли, страдать, пока конфету в рот не засунут: жри, сука, только не ори. Ну, он и не орет. Страдает молча. А Дин ему эти “Сэмы”, как конфеты, и запихивает во все дыры сразу. Мудак ты, Сэм, думает Сэм. И соглашается сам с собой. Клиника. А Дину плевать на то, что там гоношится в его голове, и правильно. Дин делает дело, вернее, пытается найти хвост у того раздавленного нечто, что у них есть. – Понятия не имею, Сэм. Интуиция. Сэм отстраненно думает, если он еще раз добавит “Сэм”, пломбы сорвет уже с него. Гипервентиляция, рыбка. У него нет причины не доверять интуиции Дина. У него вообще нет причин не доверять. Так что лезет, шарится, ищет, а на выходе вообще хрень какая-то несусветная. Хочется так думать. Через двадцать минут, пять из которых он мечется между “говорить-не говорить, убьет же”, Сэм мрачно сообщает: – Знаешь, я согласен с тем, что это все кантуется где-то отдельно от меня. – В смысле? – Дин вырисовывается за его спиной мгновенно, заглядывает в экран, выхватывая взглядом строчки из отчетов. – У всех умерших есть все же одно общее, – Сэм щелкает по ссылкам, открывая все новые и новые вкладки с газетными вырезками. – Родственники, которые угробили других людей. Ненамеренно, правда. За месяц до смерти жены Дэррил сбил мужика сорока лет, Джона Шоу, тот через неделю после этого и помер. Кэтрин не вышла на работу, и ее напарница, Алисия Мэйни, в тот день серьезно пострадала, обе – водительницы в рейсовом автобусе. Подменила Кэтрин, а автобус в тот день на полном ходу въехал в грузовик. Алисия умерла через три дня. У тех двоих такая же чертовщина, вот был – и раз! – нету. Случайно. Так что тут налицо все признаки мести – и вряд ли тем, кто умер. Охренительно изощренный и эффективный способ, надо сказать. Я из этого списка выбиваюсь, – сообщает он непринужденно, будто о погоде в Большом каньоне, так, для галочки, и продолжает щелкать мышкой. – Все пострадавшие были доставлены в местную центральную больницу, мне кажется, стоит ее посетить и… И вдруг затыкается, не закончив фразу, когда понимает, что не ощущает больше дыхания рядом, и сопение утихло. Резко поворачивается – чуть не сворачивает себе шею, смотрит: ну конечно, чтобы Дин – и не накручивал. Стоит в каком-то футе от него, сложив руки на груди, а кажется, что за пятью стенами, – застывшее бледное изваяние, с которого солнце выжгло все краски. Сэм медленно встает и делает шаг к Дину; тот, слава Богу, моргает и глядит теперь на него. – Дин, – тихо. – Не смей. – Что? – голос Дина горчит, как полынь, плюется сарказмом-змеиным ядом, только Сэму-то это уже как мертвому припарки, иногда он читает Дина лучше, чем английский. – Ты знаешь чего-то, что не знаю я, Сэм? – а лицо кривится, никакие мимические мышцы столько бравады не выдержат. Вот так всегда – тело предает, а Дин – Дин – чертям хвосты отгрызет, но не отступит. Вот так бы своим тараканам в башке задницы отрывал, Сэм не жаловался бы. Сэм делает еще несколько шагов, оказываясь лицом к лицу с Дином. Кладет руку на щеку, вынуждая смотреть себе в глаза. Когда Дин дергается в сторону, уходя от прикосновения, Сэм обхватывает второй рукой его шею. Если получит сейчас по таблу за излишние сопли, переживет, но вот смотреть, как Дин утрамбовывает себя в черную бездонную яму, не собирается. – Знаю, что ты сейчас насочиняешь себе выше крыши, вспомнишь Ад или еще какое-нибудь дерьмо. И знаю, что ты никому не причинял вреда, никому из тех, о ком нужно было бы жалеть. Все это чушь на постном масле. Если хочешь винить себя, вини в том, что не позволяешь пернатым ублюдкам трахать себе мозг. С них, кстати, станется сотворить такое, для них все средства хороши. И меня заодно убрать, чтобы… Взгляд Дина смягчается, и в глазах мелькает что-то такое, что Сэм не может прочитать. – Они ублюдки, но не настолько, чтобы убивать невиновных людей, Сэм, – он разбивает все его доводы одним аргументом. Умело. Сэм под ладонью ощущает, как Дин внезапно вздрагивает всем телом. – Слишком много тварей, которые зубы выложили бы на стол, чтобы они могли отомстить мне, нам, что за всем этим я вполне мог упустить… – В таком случае больше причин поменять нас ролями, – с кривой гримасой на лице говорит Сэм. – Мы можем хоть до вечности меряться в том, кто сколько и где налажал, но добьемся только того, что признаем, что по нам плачет черный список Санты. Судя по всему, Дин совершенно не убежден, но продолжать этот разговор не собирается, и Сэм ему эгоистически благодарен. Он ненавидит себя за это, но поделать ничего не может – у него больше нет идей, что с ним может быть, кроме той, что это та же херь, что и у остальных в этом городе. Потому что в этом городе и сразу. Двулично слегка, только вот все равно в Дине он уверен. Оба они не святоши от слова совсем, но все еще люди. С прибабахом, с бегущей строкой имен друг друга и усатыми в головах. Вот потому и люди. Думать, что кто-то так, через него, мстит Дину... Что кому-то есть за что ему мстить – знать он об этом не хочет. Возможно, когда-то встал бы перед ним, упер руки в бока и вытряс из него правду, но теперь нет. Потому что больше этого знает, что Дину не за что оправдываться, даже если и сам Дин считает совершенно иначе. В груди вдруг начинает царапать, тихо, почти незаметно. – Я бриться, – сухо сообщает Дин – подбородок-то сверкает, как полированный, – и обходит его по, Сэму так кажется, слишком широкой дуге. – Поедем в эту чертову больницу, Сэм. “Сэм” здесь совсем не к месту. И в груди все еще колет. В толще воды кверху брюхом ты плаваешь, рыбка.

***

Сэм, не спрашивая, распахивает дверь в ванную. Мрачный Дин стоит у зеркала и тщательно водит станком по подбородку, притворяясь, что не засыпает. Пары-тройки часов, которые он сумел выцепить ночью, урывками, ему более чем недостаточно. Но когда Сэм заваливается к нему, он поднимает глаза и ясным взглядом смотрит на него через отражение. – Когда ты складывал вещи обратно, куда ты… – Сэм прерывается, замирает на месте, таращится на лицо Дина в зеркале – и Дину не нравится, как он смотрит. – Что это у тебя там? Дин поворачивается к нему: по самой кромке подбородка свисает оставшаяся пена, и взгляд подозрительный. – Где – что? Сэм подходит ближе, радуясь где-то на краю сознания, что Дин не может больше врезать за это личное пространство. Прищурившись, смотрит на его щеку. На ней был порез – вот только что, видел в отражении. – Показалось, что ты порезался, – честно отвечает он, что еще сказать. Щека Дина чистая, гладко выбритая, без единой царапинки. Так Сэм не находит ничего более простого и мгновенно переключается на первоначальную тему: – Где мой галстук, вот что? Который тот, в зеленую точку? Дин закатывает глаза: вот точно не прожил бы без своего галстука еще пять минут. – В боковом кармане под горой носков, – если не соврал, то там. – А теперь выметайся отсюда и закрой дверь, – и выразительно так указательным пальцем в сторону двери тычет. Сэм шутливо складывает губы в поцелуй: спасибо! – и, щелкнув Дина по носу, вылетает из ванной, до того как тот пнул бы его под зад. Когда дверь захлопывается с тихим щелчком, Дин, как робот, поворачивается обратно к зеркалу, ладонью смазывая оставшуюся пену. Пена – белая. А выцарапанное на его щеке “Сэм”, от носа к правому уголку губ, длиной с мизинец, – алеет застывшей, как клей, кровью. Дин невольно прочерчивает по каждой букве указательным пальцем: на пальце не остается ни капли красного. Отражение, значит. В уравнении появилась еще одна переменная. Он опускает взгляд, разглядывая испещренные именем Сэма плечи, предплечья и ладони, прижимает левую руку к ключице, от которой вниз, до самой груди, к области сердца тянется самое большое, самое глубокое “Сэм” – самое первое. Белесый шрам “Анна” на ладони Дэррила по сравнению с этим слишком маленький, незначительный. Дину не нужно знать больше, что понять, что он был единственным. “Молли” на двух запястьях Кэтрин вычерчено по поверхности кожи, как плохая, смазанная татуировка. Продержалась дольше, на одно имя, может, на два, но смысла в этом тоже не оказалось. Молли умерла, а “Молли” осталась как упрек на метафорически вскрытых запястьях. Дин поднимает голову, ухмыляется – криво, пусто – своему отражению, думая о том, что их слабости, их страх, физическая боль, непонимание происходящего и жалость к себе, в конце концов, оказались больше, чем их любовь. Им проще было решить, что они сходят с ума, чем разобраться. Впрочем, Дину не за что было их винить. Будь он на их месте, возможно, решил бы так же. Где-нибудь во Вселенной под номером гуголплекс во времени игрек. Сэм за дверью издает хриплый, надрывистый кашель. Дин вздрагивает. – Сэм, – шепчет он, растягивая единственную гласную как молитву. Через пару секунд Сэм что-то мурлычет себе под нос, кажется, завязывая галстук. Одновременно с этим Дин видит в зеркале, как прямо над бровью буква за буквой появляется крошечное, по сравнению с остальными, кровавое “Сэм”. В глазах темнеет на миг – Дин зажмуривается, чтобы вернуть четкость зрению, и хватается за края раковины, когда ванная начинает бешеную круговерть. Он глубоко втягивает воздух через нос, ополаскивает лицо холодной водой и выходит из ванной. Перед тем как дверь закрывается, зеркало холодно смотрит ему в спину, на которой, как свежие раны, пересекаясь, накладываясь друг на друга, горит одно имя – разным размером, наклоном букв, где-то глубже, четче, где-то еле-еле. Как москитная сетка с одним узором. Ломаная Дина, изгибаясь, складывается в имя из трех букв, а сердце, на котором имя Сэма было вычерчено еще много лет назад, забывает сделать очередной удар. “Принцип LOL2А”, по Эгли: акция равно реакция.

***

Дежавю. В коридоре больницы в Дина врезается медсестра, и слава тебе, всевышний, что у нее в руках только стопка постельного белья, а не стакан с горячим кофе. Ему кажется, что он где-то ее видел, что это именно она и была, та, с заправки, но медсестра, быстро извинившись, проносится мимо. Дин не успевает толком разглядеть ее лицо, замечает только глубокие морщины, сеточкой избороздившие щеки и лоб, и усталые, ввалившиеся глаза. У медиков тяжелая работа. Дин не оборачивается ей вслед, потому не видит, как женщина вдруг резко останавливается, словно напоровшись на невидимую стену, затем трясет головой, как болванчик, – ее седые волосы каскадом взметываются по плечам – и почти бегом уносится прочь дальше по коридору. Так бы понял: дежавю не только у него одного. Психолог-консультант – к нему их отправила медсестра на посту, отбрехавшись от их вопросов репликой о том, что он может знать больше всех, потому что общался с родственниками попадавших в больницу жертв, – сначала кажется слегка “того”. С виду-то он совершенно нормальный дядька средних лет с огромным пузом, как у типичных моряков, но его кабинет напоминает музей, и, вероятнее всего, это всего лишь какая-то психологическая уловка для его пациентов, но Дин не привык видеть кабинеты врачей, обустроенные в таком стиле. Хотя и Эдварда Роджерсона врачом не назовешь, но все дело в том, что Дин считал мозгоправов в большей мере бесполезными. Ему бы и сотня таких мозги на место вряд ли поставила. Из предметов нынешней цивилизации у Роджерсона только шкаф с умными медицинскими книжками с заковыристыми названиями, компьютер и большой монитор с клавиатурой, а все остальное он словно наворовал из мексиканских музеев. Огромные оленьи рога на стене прямо над креслом, статуэтки каких-то божеств майя на полках между книг, разрезы пирамиды ацтеков, прибитые на стенах, огромный дубовый резной стол, на котором в беспорядке кипы бумаг. На краю стола большие песочные часы в деревянном корпусе, которые, кажется, еще способны высчитывать время, органайзер, стоящий возле компьютера, и то сделан из лакированного дерева и напоминает собой бошку тролля. – Это голова богини Коатликуе – матери бога Солнца, – любезно подсказывает Роджерсон, правильно расшифровав слегка ошарашенный взгляд Дина, разглядывающего подставку для ручек. Дин, коротко дернув губами, кивает, и, пока Сэм начинает опрашивать мозгоправа, внимательнее рассматривает кабинет, но ничего известного, того, что может точно стать причиной какого-нибудь сверхъестественного дерьма, не находит. Ни звезд Давида, ни енохианских письмен, ни древнеиндийской свастики, ни черта подобного. Дерьмовые вкусы, и только. Кто в здравом уме себе под нос будет ставить уродскую статуэтку уродского Миктлантекутли, и кто в здравом уме будет ломать язык, чтобы объяснять ему, что это за херня, ох, простите, божество. Очевидно, Роджерсон. Единственное, что им удается подтвердить – что Роджерсон действительно консультировал родственников тех, кто позже умер в больнице. И больше ничего, кроме ненужного пафоса, который у Дина уже из ушей лезет – спасибо пернатым. – Иногда все, что людям требуется – это немного веры в то, что все будет хорошо, надежды на справедливость, – говорит Роджерсон, начисто игнорируя скептический взгляд Дина. – Если я могу дать им это утешение, я даю. И не всегда это ложь во благо. Сказал – как отрезал, аж до слез. Дин на пятой минуте философской лекции, не удержавшись, зевнул так, что прикусил себе язык, – до слез. Видимо, ответно проникшись искренним интересом собеседников к психологическим нюансам, Эдвард слишком быстро выпроваживает их из кабинета: – Новый клиент через десять минут, вы уж простите, – он кидает взгляд на наручные часы и поджимает губы. – Каждый день в три часа. Что ж, пунктуальность – не порок. Пустышка. Снова. Сходили на экскурсию в музей древностей, блядь, посмотрели, просветились, Роджерсон между делом успел почти о каждой своей антикварной вещичке пару слов вставить. Дин думает, что эта Коатликуе хренова – или как там ее – будет сниться ему в кошмарах не одну неделю, а Микт… пучеглазый зубастый уродец и того больше. Они покидают его кабинет в смятении и в возросшей уверенности в том, что этот доктор слегка поехал крышей. А Дин, доверху, еще и с появившимся головокружением и со сворачивающимися в судороге руками. И Импала, родненькая, тремя этажами ниже, так далеко. Но все-таки он доходит, на одних мысленных “пожалуйста” и “блядь, чтоб вас”, а Сэм вроде не замечает. Доходит и почти кулем падает на водительское кресло. Ему приходится закрыть глаза, чтобы унять внезапное головокружение и сглотнуть тошнотворный комок, застрявший посреди горла. Но почти сразу откатывает – так же внезапно, как и появилось. Вот правду говорят, что стены дома лечат. И Сэм, который с намеком сопит сбоку и подозрительно косится, будто Дин ни хрена не замечает, – вообще как панацея. – Дин? Ты в порядке? – Не прошло и пяти секунд, Дин считал. Он сжимает зубы и удерживает дикий смех, клокочущий в глотке. Когда это они успели поменяться ролями? Он невольно вздрагивает, когда чувствует прикосновение к руке, и распахивает глаза, сталкиваясь взглядом с Сэмом. Тот теперь смотрит чуть тревожно, и лицо взволнованное, как будто он по меньшей мере одной ногой в кататонии. – Голова закружилась, – честно отвечает Дин – ври, не ври, результат будет один. Сэм не слепой, да и у него нет никаких других вариантов ответа. – У этого придурка в кабинете слишком воняло древностью. Съязвил, молодчик. Только подложил дров в топку, раздул огонь. Ну и точно – во взгляде Сэма теперь сквозит просто море недоверия, но его достаточно, чтобы прогнать оставшуюся слабость и завести машину. – Поехали отсюда. Всю дорогу, включив для фона музыку, Дин болтает о всякой ерунде, ставя “Сэм” вместо точек. Дерет его, а вздрагивает каждый раз Сэм, как будто он одну за другой всаживает в него короткие стальные пули. “Сэмми” как “аминь”. Как гильотина, готовая рухнуть вниз.

***

Дин замечает, что Сэм все время пути за ним наблюдает, почти не скрываясь, но делает вид, что это его ни капли не волнует. Сэм закрывает дверь одновременно с ним, идет точно следом, наступая на те же места, прожигает взглядом спину, которую Дин нарочно выпрямляет, делая ее похожей на гладильную доску: попробуй согни. Хотя он слишком устал, чтобы притворяться, и кожа в некоторых местах, где больше всего похожа на табличку для игры в крестики-нолики, только в квадратах вместо нолей и крестов – “Сэм”, горит огнем. Одновременно Дин пытается сложить этот чертов пазл, но у него не выходит – нет достающих деталей. Оказавшись в номере, он сразу сдирает с себя галстук, освобождается от ставшего слишком тяжелого костюма, переодевается в джинсы и только по той причине, что Сэм ненароком может заметить в отражении его испещренные спину и живот, натягивает футболку. Отчего-то жарко невыносимо: и куда делся дубак? Сэм, кажется, даже сквозь ткань, пока надевает футболку через голову, пялиться не прекращает; смотрит и смотрит с такой же настойчивостью, с какой Дин называет его по имени. И при этом ни слова не говорит. Дин на это не ведется. – Есть хочешь, Сэм? – интересуется он, отыгрывая роль, и для вида нормальности хватает со стола пульт. – Лично я дико голодный. – Да не особо, – Сэм, наконец, открывает рот. – Больше хочу узнать, какого черта с тобой происходит. Палец Дина застывает над кнопкой включения. Изобразить недоумевающий взгляд удается блестяще – браво, Дин, прямо сейчас записывайся в кружок актеров-недоучек. – С каких пор понадобилось задавать этот вопрос мне, Сэмми? – он выгибает бровь, ухмылка на секунду дергается, когда он чувствует, как шею вновь окольцовывает именем Сэма. Но лицо ему удержать удается. – Со мной ни черта не происходит, кроме того, что я хочу жрать, Сэм. И брадикардия, кажется, скоро его грохнет, но Сэму пока знать необязательно. Первым “Сэмом” мажет по левому предплечью, от сгиба почти до запястья, вторым, по ощущениям, где-то на правой щиколотке. Место еще есть. Дин даже не успевает заметить, как Сэм оказывается прямо перед ним, смотрит требовательно, яростно сверху вниз. – Какого черта, Сэ… – договорить он не успевает, потому что Сэм рывком наклоняется и впивается в его рот жадным, даже злым, поцелуем. И вместо того, чтобы оттолкнуть, Дин, отшвырнув пульт в сторону, притягивает его ближе, потому что Сэм сам дал ему разрешение увести тему подальше от опасной, – грех не воспользоваться, и к чертям все приличия. Да и… к черту. Просто к черту. И боль эту туда же. Он поднимает руки и обхватывает Сэма за шею, тянет на себя, кожа к коже. Сэм тихо рычит ему в губы, как оголодавший зверь, незаметно, молниеносно подталкивает вперед, и в следующее мгновение, врезавшись пятками в каркас, Дин навзничь валится на кровать, цепляясь за Сэма. Тот приземляется сверху, в последний момент успев выставить перед собой руки и не рухнуть на него всем весом. На секунду их губы разъединяются, но только на секунду, потому что Сэм, еле дав ему вдохнуть, вновь накрывает его рот губами, почти агрессивно пропихивает язык внутрь и, кажется, пытается выпить до дна, и имя тоже. – Какого… – выдыхает Дин, а сам нетерпеливо вытряхивает Сэма из футболки. И на кой черт переодевались? – …на тебя нашло, Сэ… Сэм резко мотает головой и вжимается в него всем телом – губами, плечами, грудью и бедрами, – не позволяя договорить. Дин беспрекословно позволяет Сэму срывать с него одежду и одновременно сдирает ее остатки с Сэма. Сэм вплавляется в него, обрисовывает собой контур, отстраняясь только для того, чтобы подрагивающими пальцами расстегнуть ремень и до щиколоток стянуть разом джинсы и боксеры, которые Дин резким движением ног отправляет в полет куда-то через всю комнату. Через пару секунд ту же траекторию проделывает оставшееся барахло Сэма, а они, теперь обнаженные, сплетшиеся, как два спрута, открывают новый счет. Сэм почти не позволяет ему двигаться, придавив собой, хаотично целует шею, влажно, горячо, опаляет жарким дыханием. Дину остается только, кусая губы, беспорядочно хвататься за его спину, путаться пальцами в длинных волосах и мелко вздрагивать, когда зубами Сэм прихватывает кожу на ключице, там, где красуется огромная “С” – первая буква самого первого и самого большого “Сэм”. Нет, второго. Первый – вот, перед ним, самый главный. Цепляется сейчас за него, как за последний оплот. Сэм вновь возвращается к его губам, целует так, словно раз и навсегда, тесно опутывает всеми конечностями, и как-то незаметно они перемещаются на вторую кровать. Покрывала уже одной кучей валяются на полу, туда же через пару секунд летят подушки, когда Сэм, не глядя, в раздражении отшвыривает их в сторону из-под своего бока. Когда воздуха начинает не хватать, Сэм отрывается от его губ, лишь чуть-чуть приподняв лицо, и смотрит прямо в глаза, тяжело дышит прямо в рот. Зрачки – бескрайние, как два океана, отчего взгляд кажется неукротимым, диким. И Дину еще будто бы видится в них отражение собственного лица и выцарапанное на щеке “Сэм”, которое горит ярко-красным. Сэм вглядывается в него жадным, изголодавшимся взглядом еще несколько секунд, а потом снова накидывается на его рот со страстью, еще более сильной, чем прежде, как будто целовать его ему так же необходимо, как дышать, как Дину – называть его по имени. Дин чувствует ржавый привкус во рту, когда Сэм нечаянно прокусывает ему нижнюю губу, а потом принимается ее старательно зализывать и посасывать, словно извиняясь. Эта кровь тоже пахнет Сэмом, еще сильнее. Дин пытается не думать о том, как выглядит со стороны: наверное, как блядский сухой, потрескавшийся пергамент, коряво изрисованный одним и тем же иероглифом; даже на заднице, сука, отметилось. Не сейчас. Достаточно того, что Сэм, словно внезапно сошедший с ума, не чувствует этого под своими руками. Зато он Сэма чувствует. К чертям все. Они тесным порыкивающим клубком катаются по двум сдвинутым кроватям, с одного края на другой, только чудом не валятся с них, и в какой-то момент Дин оказывается сверху и, перехватив контроль, придавливает Сэма своим телом. Адреналин растекается по венам, как серная кислота, и это, пожалуй, единственное, что не позволяет ему прямо сейчас не только не вырубиться на кровати, а чуть больше. – Сегодня твоя цель сожрать меня живьем? Чуть ли не посреди бела дня, – шепчет Дин, переводя дыхание, Сэму прямо в ухо. Капля пота медленно стекает от брови по щеке, прочерчивает дорожку прямо по границе букв. – Вожжа под хвост попала? – он наклоняется ниже и легонько прикусывает ему местечко на шее возле уха, а носом мгновение трется о висок, там, где проходит линия волос. Сэм задушено всхлипывает, и Дин всем телом ощущает сотрясшую его дрожь. – Обычно ты не… – он осекается на половине фразы, зажмурившись, стискивает зубы: он понимает. Все он понимает, только ни черта от этого не легче, и ведь все равно он не остановится. Ни за что. – Сэ… Сэм, сощурившись, резко подкидывает бедра вверх, вжимается своим возбужденным членом в его, и имя исчезает в громком шипении, на спуске скатившись почти в рычание. Удовлетворительно сверкнув глазами, он начинает елозить по стояку Дина еще интенсивнее, держа тело на весу, пока сам не задыхается в прерывистом стоне и, обмякнув, не падает обратно на матрас. В глазах смазывается ослепительно-белым, но ему мало. Всегда мало. Обхватив Дина руками за шею, а ногами опутав бедра, Сэм перекатывает их по постели, и, вновь оседлав его, крепко прижимает к кровати; блестит лихорадочным взглядом и слюной на распухших, покрасневших от неистовых поцелуев губах. – Дин, ты… ты… – невнятно бормочет он, сам не зная, что хочет сказать; наклонившись и спрятав лицо за волосами, трепетно прижимается губами у самого плеча, втягивает кожу, ставя собственное клеймо рядом с тем, которого не сможет увидеть. И оба, он об этом не знает, принадлежат ему, так или иначе. Сэм трется обо все его тело, как помешанный, беспорядочно гладит по невидимо исчерченной груди широкими ладонями, будто пытается зажечь их обоих – вспыхнуть и сгореть вместе, дотла. – Дин. Дин… – а сам, стоит Дину открыть рот, еле заметно качает головой и затыкает его яростным поцелуем и следом чуть сползает вниз, тычется носом под подбородок, как ласковый пес: молчи, молчи, не говори ничего, тш-ш-ш, забудь мое имя, только это помни. Вот это. А для Дина “это” есть “Сэм”, вот в чем загвоздка. Дин ощущает его прерывистое, возбужденное дыхание, кажется, на всей своей коже – совсем иное, чем то, когда Сэм задыхался на полу ванной, и думает только одно. Он живой, черт подери. Живой, слышите? …и, широко распахнув глаза с безмолвным криком наслаждения, когда кончает почти одновременно с Дином, Сэм не может избавиться от навязчивой, гадкой, эгоистичной мысли: что, тихо, полустоном, выдохнув его имя на пике, Дин всего лишь его спасает. Всего лишь. Опутывающая их цепь длинная, ржавая в нескольких местах, и звенья у нее все одинаковые: “Сэм”.

***

Дин боится заснуть, боится, что не успеет, но этот внезапный безудержный секс высосал из него оставшиеся силы, и единственное, на что ему остается выдержки, это поднять с пола подушку и запихать ее себе под голову. Он почти не чувствует, как Сэм, накрыв его, укладывается рядом и притягивает к себе, не слышит, как он шепчет: – Спи, Дин. Спи. Не говори ничего. Дина хватает только на невнятное “С’м”, прежде чем он проваливается в темноту, до которой не может достать тупая, тянущая кожу боль, отдающая где-то в груди. Когда Дин просыпается через три часа, в комнате сумерки и Сэм, прижавшись к нему, тихо посапывает ему в висок, живой, теплый. – Сэмми, – пересохшими губами еле слышно бормочет он и мгновенно снова проваливается в сон, слишком темный и бездонный. Сердце стучит тихо, лениво, с перебоями – тает. В сознание он приходит уже под утро.

***

Сэм не задумывается о том, что не чувствовал ничего неправильного почти что сутки, когда до этого неясные, ненароком пойманные мазки не вырисовываются в четкую картинку. Детали, которым он не придавал значения, теперь обведены красным и просто орут ему в лицо дикими воплями. Одновременно с тем, что он практически перестает ощущать боль, которая постепенно превращается в чуть заметное подергивание, – и Дин редко когда допускает даже это, Дин сам все больше превращается в призрак. Рыбка слишком заигралась в пузырьки и не заметила, как вода вокруг побурела от крови. Дин понимает, что его трясет от холода, но у него нет сил дойти до футболки, которая оказалась выброшенной куда-то в дальний угол комнаты. Сэм чем-то грохочет в ванной, а он стоит, как влитой сталагмит, посреди комнаты и не может сдвинуться с места, потому что его колошматит, как в лихорадке. Воздух врывается в легкие короткими хрипами, а перед глазами разрываются звезды и осыпаются черными осколками, и больше ничего, кроме темноты, Дин не видит. Замечает, что падает, он только тогда, когда вдруг оказывается в чьих-то руках. С трудом разлепляет веки и смотрит прямо в глаза Сэма, огромные, испуганные, видит, как тот что-то говорит, как шевелятся его губы, но не может разобрать ни слова. Тело вдруг сотрясает судорога, он выгибается дугой, что чуть не сворачивает себе шею. Свернуться в узлы, как чертовому питону, ему не позволяет только хватка Сэма. Дин чувствует под своей щекой, как бьется его сердце, быстро-быстро. И собственное – медленно, тихо. Не чувствуется. – …Дин! Господи! – Дин моргает несколько раз, возвращая четкость зрению. Осознает, что они все еще сидят на полу, вернее, Сэм, а он – на его коленях, и что ладонь на его щеке, чуть дрожит. – Называй вещи своими… именами, – хрипит Дин и криво улыбается, как будто эта дерьмовая шутка хоть немного смешная для кого-то из них. У Сэма вообще хреново с его шутками, всегда было, а сейчас и того поди кажется, что в челюсть зарядит или, еще хуже, накинется с медвежьими объятиями – и Дин тогда тут и сдохнет, на раз-два. Только вот Сэм обхватывает его обеими руками, с осторожностью прижимает к себе, словно он из хрусталя вылеплен, и, если Дин не чувствовал бы себя так хуево, он придумал бы какой-нибудь новый афоризм – на века, лишь бы не было так неловко от собственной слабости. А пока он может только цепляться за брата, стискивая в руке край его футболки, и сипло дышать куда-то в изгиб шеи. И сейчас, в этот момент, когда они поменялись ролями, Дин, наконец, понимает все. Понимает, что предоставленный ему выбор был честным, и только ему было решать, каким именем будет гнуться прямая, – и только под его руками. Это было справедливо и слишком жестоко, для кого-то, возможно. И он не имел права судить тех, кто, испуганный, для самого себя сходящий с ума, выбирал свою жизнь. Его же выбором всегда было выбирать Сэма. – Дин… – говорит Сэм, и на этом коротком слоге его голос предательски срывается. – Дин. Как будто верит, что этим вытащит его так же, как Дин вытаскивал его. – Все в порядке… Сэм, – старый, заученный афоризм и тоже – на века. В ответ Дин получает только злое, фальшивое хмыканье и еще сильнее заблестевшие глаза. Через секунду воздух в очередной раз забывает путь в легкие, и он дергается с задушенным, грубым хрипом где-то в горле, напрягаясь в руках брата, грубо накручивает ткань его футболки на свой кулак, будто бы это может хоть как-то облегчить агонию. Сэм еще теснее впечатывает его в свою грудь, и судя по тому, как быстро она поднимается и опускается, как громко и судорожно Сэм втягивает в себя воздух, словно стараясь делать это за двоих, он, кажется, на грани срыва. Так что Дин приказывает себе дышать, он дышит, очень старается, по крайней мере. Он пытается как-то помочь, когда Сэм, осторожно высвободившись из-под него, начинает его поднимать, одной рукой обхватив за плечи, а другой – за талию, но помогает до того, что, в конце концов, повисает на нем поломанной марионеткой, издающей тихие каркающие звуки. – Тише… тише, Дин, я… – Дин чувствует, как гулко скатывается кадык по его шее, чувствует легкий, быстрый поцелуй в макушку – скорее, Сэм сам себя успокаивает, обещает что-то сам себе – и теплое прижимающееся к нему тело, перекрывающее десятки “Сэм” на коже. Этого более чем достаточно, чтобы помнить. Без каких-либо афоризмов. – Сейчас, я… – Дин резко открывает глаза, когда улавливает, за какую-то долю секунды, как почти незаметно изменяется голос Сэма. И – чуть ли не хренов жанр явления Христа народу – так четко видит себя и Сэма в зеркале ванной, цепляющихся друг за друга посреди комнаты, различает даже дикий взгляд Сэма и свой, почти опустевший. И свои растатуированные “Сэмом” грудь и плечи. Остальное зеркало не показывает, не достает. Естественно, Сэм не закрыл дверь. Блядь. Дин не сопротивляется, когда Сэм доводит его до кровати и усаживает на нее, все свои силы он тратит на то, чтобы усидеть, да и себе дороже сопротивляться. Через десять секунд, конечно, Сэм притаскивает зеркало из ванной и, прислонив его к стене напротив, садится рядом на кровать. И оба пялятся в отражение, как два придурка, Дин – устало, со смирением, а Сэм… Сэм, похоже, сейчас рванет на ошметки и погребет его под ними. Он замирает, как гранитный камень, – Дин ощущает это боком, прижатым к нему, – приклеился, хрен отцепишь. Дин не признается даже себе, что сам навалился, чтобы хоть как-то удержаться. И… Тепло. Надежно. Дышит. Он слышит, как Сэм выдыхает с громким протяжным, шипящим свистом, а на последней секунде сдается, и свист превращается в тихий то ли всхлип, то ли смешок. Сэм все понимает, мгновенно, кто бы не понял. И он наверняка вырисовывает каждую прожитую секунду теперь от его лица. Чтобы Сэм – и не накручивал. – Черт тебя подери, Дин… – выдавливает Сэм хрипло, как будто у него наждачка вместо горла, и слова трескаются, разваливаются посреди своей конструкции. – Зачем? Дин даже находит в себе силы выпрямиться, хотя тело как будто вылеплено из воска и начинает таять. Еще бы спросил, как маму зовут, придурок. Его взгляд лучше любых слов отвечает на этот вопрос, и лицо Сэма становится еще более несчастным. Злился бы лучше. Орал, ругался, тряс за плечи и еще раз сто поспрашивал “зачем”, только не смотрел бы… так. – Каждый раз… каждый… – попытка проваливается, и все, что Сэм может, это с ужасом и – немного – благоговением, которое сам ненавидит, разглядывать Дина в отражении. Его лицо, шея, грудь… Сэм боится подумать, что у него на ногах, но попросить Дина снять джинсы и продефилировать перед зеркалом – не досчитаться половины зубов. Сэм все равно берет что может. Он поднимается с кровати – Дин, потеряв опору в виде него, кренится, но почти сразу выпрямляется: стойкий оловянный солдатик, черт возьми, – и, взяв зеркало, обходит кровать и встает у Дина за спиной. Нечестный ход, подлый. Дин сразу представляет себя тараканом под микроскопом, ему только и остается, что думать зло: вот тебе охеренная клинопись, Сэмми, шумеры обзавидовались бы, когда вместо глины – живое мясо. А дальше все как в отыгранных на сто раз мелодрамах. Зеркало плавно выскальзывает из рук Сэма, падает на пол и не разбивается только по той причине, что они не подняли простынь, так и валяющуюся внизу беспорядочной кучей. Только лучше бы разлетелось вдребезги к чертовой матери. Чтобы помнить, видеть необязательно. – Все нормально, – говорит Дин, когда гнетущая тишина начинает рвать на лоскуты нервы. Голос его кажется почти прежним. Он прекрасно знает, что Сэм там увидел, но картинку, к сожалению, не перерисует никак. – Болит, только когда… пишется. А так – нет. Редко только, может. Нормально. Только без истерик, С… Он не успевает даже осознать, когда со спины на него, как ураган, налетает Сэм и закрывает ему рот ладонью, только чудом не попадая пальцем в глаз. Дин дергается и зло мычит в ладонь, но Сэм только прижимается еще сильнее грудью к его голой спине. Дышит через нос прямо в шею, громко и судорожно, как будто это он сейчас задыхается, и трясется, как осиновый лист, то ли от страха, то ли от отчаяния, то ли злости – или всего сразу. Ураган сильный, безумный, а храбрый, отчаянный Тото в нем как беспомощная соломинка. Дин чувствует спиной, как быстро колотится сердце Сэма. – Не надо, – выдыхает Сэм прямо ему в ухо.– Пожалуйста, не надо, Дин. Дин. Обхватив его руками поперек груди, он прижимается носом к плечу, потом губами, прячет лицо за волосами и содрогается в тихом, коротком стоне, вырвавшемся из глубины души. И ненавидит то, что у него не срабатывает. Хорошо, что рубцов кожей на коже не ощущает, иначе сорвался бы окончательно к чертям собачьим тут же. Дин хочет сказать какую-нибудь чушь, которая разбила бы эту приторность на грани драмы, позвать его, но на последней секунде слово превращается в короткий выдох. А в голове все равно мантрой: Сэм-Сэм-Сэм – быстрее, чем бьется его собственный мотор, и больше не в унисон. Потому что Сэм – вечное, а мотор глохнет, собака. И надо как-то сгладить это все, потому что не привык. И Дин не находит ничего лучше, кроме как сказать: – Я у тебя вместо паспорта. Кому скажи, не поверят, и никакой мозгоправ не поможет, – и давится воздухом, когда до самого вдруг доходит. Судя по тому, что руки Сэма на его груди рефлекторно сжимаются, еще сильнее, тот тоже понял. Тут-то оно, наконец, и щелкает. Вернее сказать, взрывается.

***

Элементарнее не придумаешь, а они придурки. Правильно говорят: хочешь что-то спрятать, поставь это на самое видное место, и тогда они с Сэмом обязательно пролетят мимо, пока будут пялиться друг на друга и за горизонт, за которым должно быть решение. А то, что оно здесь, вот оно, перед носом… слишком просто. Сэм после этого взламывает график записей пациентов к мозгоправу за последние месяцы (какой идиот это хранит, непонятно, но им на руку), и оно вылезает во всей красе. Конечно, родственники каждого из тех, кто умер в этой больнице, ходили к психологу-консультанту, за несколько дней до смертей тех, кто позже тоже отдал концы – от порчи или проклятия. Они срываются в больницу, даже не проработав никакой теории. Вернее, Сэм срывается, как только появляется эта зацепка, и плевал он на недосказанность, на то, что сигает с обрыва в зубастый туман, – еще бы, Дин рядом подыхает, и это совсем не самообман. Дину еще хочется сказать: вот ты просто посмотришь ему в глаза – он расколется, мечтай, – но молчит и только упрямо тащится следом, потому что хера с два он отпустит Сэма куда-то одного, даже если у самого сердце берет бессрочный отпуск. Особенно когда в эту самую, недосказанность. Но мифологическая энциклопедия в голове Сэма молчит, да и талмуд Дина помалкивает, даже близко никаких догадок нет. Штрига если только, но все равно не катит, не подгоняется под углы. Значит, импровизация. И там уже как пойдет, по ситуации. Лучше, конечно, чтобы как по маслу, а не по крови. До больницы они доезжают нормально. Только на больничной стоянке загорается недолгий спор о том, останется ли Дин в машине или нет. Когда Сэм в отчаянии пробует последний, но действенный прием: камень-ножницы-бумага, Дин просто и не совсем изящно посылает его нахуй и выбирается из машины. Какая уже к черту разница – сдохнет он на кожаном сиденье или где-нибудь посреди больничного коридора. Второй вариант даже с маленьким бонусом: до морга тащить ближе. Дин, конечно, Сэму свои мысли не озвучивает – тот еще психанет, вырубит и привяжет к рулю. Да и все это, в конечном итоге, хлипкое ничто – они даже понятия не имеют, с чем имеют дело, но вряд ли кто-то дал бы им время на лишние поиски, ага, как же, с их-то везением. Импровизация их ведь не подводила. Раньше. Выглядят, правда, глупо донельзя: в мятых рубашках, всклокоченные, бледные, а Дин еще и полумертвый. И Сэм – с новехоньким дипломатом в руке, куда каким-то сверхъестественным образом запихал стандартный набор для охотника-чайника: фляжка со святой водой, одна штука, ракетница, две штуки, мачете с лезвием, складывающимся в рукоятку, пара серебряных кинжалов, ангельских, б/у. И Дин, как последний придурок, с мешочком соли в руке, как, мать ее, Красная Шапочка, только соль вместо пирожков, и не в корзинке. Вооружен – значит побарахтаешься еще. А плевать. Сэм идет чуть позади, готовый подхватить брата, если потребуется. Приблизиться не решается: Дин источает напряжение, словно скат – ток, и Сэм не уверен, что если он коснется брата, то его не шибанет. Хотя Дин как гнущийся, ломающийся под ветром, но держащийся из последних сил тростник, и начистил бы ему морду за такие сравнения, но на это тоже плевать. Пусть – только чтобы живой. Дина хватает ровно до коридора, ведущего к пузатику-мозгоправу, когда он вдруг спотыкается на ровном месте, охает как-то удивленно и начинает медленно, нехотя, сползать вниз, держась рукой за стену. Сэм молнией делает один огромный шаг и хватает его, тянет на себя. – Держу тебя, – шепчет он, отзеркаливая его же слова. – Держу, Дин. Дин что-то протестующе мычит ему в плечо, но не сопротивляется, когда Сэм усаживает его на ближайший стул. Ирония-то, а: через десять футов отделение интенсивной терапии – спасай-не хочу, хоть зареанимируйся, а вот хрен. Подохнешь – и никакие врачи не помогут. Когда Дин открывает глаза, Сэма нет: смылся, с дипломатом, с солью, со всем сразу, только его вот забыл взять. Видимо, к Роджерсону: решил, что без него оно быстрее выйдет. Ну да, нашел идиота. Дин матерится сквозь зубы, но со стула даже не сползает – встает. И вполне ровным шагом, почти без ломаных, доходит до кабинета консультанта, и оттуда тихо-тихо: ни грохотов летающих стульев, ни рыка какого-нибудь монстра, в которого должен по всем заезженным сценариям превратиться мозгоправ. Дин встает в проходе, опираясь на косяк, и смотрит на Сэма, который застыл, как истукан, посреди кабинета. Пустого. А вот это уже не совсем по сценарию. Никого. Только со стен бездушным взглядом пялятся бошки идолов ацтеков, и с полок, как в насмешку, белыми глазами жгут маленькие статуэтки альмекских божеств. – Отлучился. На планерку, – подытоживает Дин со смешком, аккуратно закрывает за собой дверь и, сделав шаг, падает ровно в кожаное кресло, складывается на нем, как марионетка без ниточек, в три погибели. Растекается расплавленным воском и закрывает глаза. Огарок в нем мигает последним всполохом и тлеет. Пистолет, который он вытащил, пока полз по коридору, выскальзывает из его руки и с тихим “дзынь!” падает на пол – как окончательное поражение. – Дин! – Сэм вдруг оказывается прямо перед лицом. Нависнув сверху, трясет за плечи, орет что-то в лицо, так по-детски тормошит, гладит, цепляясь за воротник и умоляя посмотреть на него, мелет какую-то приторную успокаивающую чепуху, которую никогда и ни за что не сказал бы в нормальном состоянии. А пространство почему-то смазывает его в одну размытую кляксу. – Дин! Дин чувствует: вот и все. Осталось только вырезать одно имя на веках, закрыть глаза и смотреть, смотреть вечно – на свет. – Сэм… ми, – он давится именем, захлебывается им, тонет. На вкус оно как кровь и жизнь, и губы жжет. – Сэм… Сэм. Если это только позволит продержаться Сэму дольше. Может, насовсем. Пусть. Пусть, Господи. Глупо, как же, черт побери, глупо. И пророчества эти ваши гребанные, и присказки… – Дин, смотри, смотри на меня, слышишь? Смотри, чтоб тебя! Я здесь, держу. Не отдам. Никому. Никому, ты слышишь? Подавятся. Дин! – Дин слышит, каждое слово, но как-то странно, росчерками, как азбука Морзе, и ответить он не может, телеграф отказал. В любом случае ответ его был бы таким же: четыре точки-три тире: С-э-м. – Дин! Дин с трудом открывает глаза, веки словно залиты липкой кровью, мутным взглядом смотрит на расплывающееся бледное, как бумага, лицо Сэма перед собой. Будто бы видит свое отражение в его слезах. И “Сэм” – выжженное на самом сердце. А потом все происходит за считанные секунды. Сэма резко что-то отбрасывает от него, он успевает только ощутить соскользнувшую с руки теплую ладонь, но не может даже повернуть голову, не то что встать, помочь, нестись к нему. Звуки борьбы в стороне доносятся до него как из-под слоя ваты, с помехами, а мотор отбивает последние медленные удары – как вода бьется о фаянс раковины, с каждым разом все реже… и медленнее… и тише. Он закрывает глаза, но тут же, словно кто-то нажимает на кнопку, распахивает их вновь и видит сразу: часы. Старинные песочные часы на столе прямо перед собой. В верхнем сосуде всего несколько песчинок, готовых вот-вот сорваться к той горке снизу. И часы нужно будет переворачивать. Разбить – проще. Песочные часы ведь не должны тикать как маятниковые, по всем правилам? А кажется, сейчас еще долбанут по ушам звоном колоколов, как оргáном. К черту метафоры, впрочем. Просто они из мексиканского интерьера выбиваются, как бельмо на заднице. Дин обгоняет собственное сердце, затихающее одновременно с последними песчинками, проскальзывающими вниз по диафрагме часов, оставшимися силами рвется вперед и неловким, неуклюжим движением скидывает часы на пол. Несколько раз перевернувшись в воздухе, те приземляются на паркет и разбиваются с хрустальным звоном. А в ответ, как ни странно, никакого потустороннего воя и искажения пространства – только песок, из ниоткуда взявшееся море песка, который рассыпается по всему кабинету, разлетается золотистой пылью в воздухе, оседая на столе, на полках, по всему паркету. Дин явно слышит, как Сэм где-то вне поля его зрения чуть слышно матерится и пытается подняться с пола. Напряжение, которого он даже не осознавал, мгновенно оседает, как песок, прахом. – Ну, упс, что ли, – сипло выдает Дин, рассматривая неподвижным взглядом поблескивающие осколки. Сердце разгоняется сразу же, рвется кровь по сосудам – вот так вот просто. – Рикки-тики-таки, сука. Бинго. Они даже не поняли, что убили и почему. Импровизация по-винчестеровски, черт подери. Надо сваливать, пока врачи не слетелись на шум или уборщица не пришла и не угрохала их шваброй за созданную здесь Сахару. Он встает с кресла и, повернувшись, сталкивается нос к носу с Сэмом, который успел подняться и с отвращением отбросить в сторону белый халат, укрывший его как простыня, – единственное, что осталось от Роджерсона, который рассыпался вместе с часами подобно хлипкому замку из песка под чьей-то ногой. Пузатый, неповоротливый вроде с виду был, падла, а отчебучил его, будь здоров. У Сэма под глазом наливается синяк, небольшой кровоподтек на подбородке и растрепанная шевелюра вся в песке. Живой. Сэм смотрит на него, не мигая, секунду или две и вдруг с тихим отчаянным рыком кренится вперед, обхватывает его лицо обеими ладонями и, зажмурившись, прижимается губами к губам. Откат. – Сэм, – Дин улыбается в поцелуй. Чувствует, как чистую кожу на скуле приятно покалывает под пальцами Сэма. – Сэм, песок. Полный рот. Сэм хрипло и тихо смеется ему прямо в сухие, потрескавшиеся губы. – Живой. Чертяка. Сам того не понимая, указательным пальцем мягко пишет “Дин” на его левой щеке, как будто перышком. Щекотно.

***

– И как ты просек? Дин неопределенно пожимает плечами. – Никакие песочные часы, а тем более такие древние, если верить фальшивому докторишке, не могут работать так долго. Песок стирается в более мелкий, да и диаметр отверстия в диафрагме между колбами может увеличиваться. Они очень быстро перестают быть точными, – Сэм смотрит на него огромными глазами, и Дин довольно усмехается. – Да он же сказал нам, что ему надо валить, что через десять минут у него прием – ровно в три. Значит, песок в верхнем сосуде должен был почти весь высыпаться вниз, интервал часовой, но сосуд был полным почти наполовину. Я не обратил внимания, настолько, чтобы догнать, в чем дерьмо, но знаешь, последний фонтан адреналина, когда ты подыхаешь, дарит тебе замечательные идеи. Вот так они и выживают – как приходится, цепляются за лезвие ножа на самом его кончике. Режутся порой, но помогает. Все же. Откуда в больнице Сент-Клауда взялась эта славянская херня – лихо, оно самое, одноглазое – можно гадать долго, только, в общем-то, на это уже и плевать. Сэм успел ухватить его прекрасное отражение в тех же часах, черт бы их побрал, – так и понял. А потом его снесло дикой силой в ближайшую стену. Но наметить направление успел, а после, в мотеле, пробил по источникам – и правда, подходит. Вот кто бы знал. Чудик, лихо это, то еще, как из плохой истории, но русские сказки и рядом не стояли. Маскируется ото всех гипнозом, потому и виден этот один его огромный глаз только в отражении, патлы длинные, спутанные, худющий, как трость, – красота неописуемая. А внешне ничего так, похож чем-то на пополневшего Мюнхгаузена. Жрет негативные эмоции людей, и чем больше, тем лучше, фильтрует их в какой-нибудь предмет или амулет, который прячет у себя в “жилище”. Туда же и жизненную силу, которую высасывает из умерших от порчи, упаковывает – удобно и компактно, да и прятать лучше всего на самом видном месте – никто не догадается. Это по идеальной схеме никто. А Дин не то чтобы догадался, скорее, сымпровизировал, только это его и спасло. Теоретически, говорит Сэм, лихо, которое их лихо, реальное, а не то нечто, бегающее по болотам, о котором слагали сказки, даже нельзя считать злом, потому что вреда как такового оно не приносит. Всего-то поддерживает себе жизнь за счет негатива остальных, которым, кстати, люди делятся с ним добровольно. Только Дин ни черта этим не убежден и переходить на светлую сторону силы не собирается: замаскироваться психоконсультантом и за милую душу принимать на халяву нытье-жратву со всех сторон по меньшей мере нечестно. А убивать, прикрываясь альтруизмом, – и того больше, хотя лихо и сделать ничего не могло, пока люди сами его не просили, даже об этом не догадываясь. И кто отказывался-то от халявной порции еды? Можно не убивать, а можно и… убивать. Ну и все, тик-так, бамбино. – То-то про справедливость он нам заливал. Наверняка все, раздавленные горем, выдавали ему какую-нибудь шаблонную фразу по типу “Вот оказался бы он (или она) на моем месте, это так несправедливо”, и ему этого с головой хватало, чтобы запустить свои часики, – глухим голосом заключает Сэм. – Почти уверен, что этот недо-доктор сам приходил в палату и предлагал свои услуги, облегчить душу, спустить кошек. И кто-то велся. – Мать Лейлы, например, – признание как выстрел, но сказать раньше духу не хватало, да и времени. Дин еще тогда понял, вспомнил, когда перед Сэмом в морские узлы вязало. Потом они понеслись, вернее, Сэм понесся, а Дин за ним – пополз, в больницу, и уже не до того стало. И не хотелось говорить, честно говоря, себе душу теребить и Сэму. Только душа эта, не спрашивая, лоскутами затрещала сама. Сэм замирает и, кажется, не дышит даже. – Помнишь… Ле Гранжа? – Забудешь такое, как же. – Еще тогда, на автозаправке… это она облила меня кофе. Наверное, меня узнала. А она… слишком постарела, изменилась, чтобы я мог ее узнать за те пару секунд. А потом, уже намного позже, как черт хватанул, доперло, – продолжает Дин, а сам смотрит на свои пальцы, и никуда больше – зрелище просто охренительно интересное. Сэм вздрагивает, как от выстрела хлопушки. Даже каменные леди ломаются. И судить ее даже права нет – только отпустить на все четыре стороны и надеяться, что никогда больше не столкнутся. Сэм не уверен, что выдержал бы спокойно. Вид Дина, корчащегося в кресле, он забудет не скоро. – Вряд ли она смогла простить мне, что ее дочь… – Дин заглатывает оставшиеся слова, и Сэм рядом дергается, словно хочет схватить его или встряхнуть, но не решается – и правильно делает. До взрыва недалеко, и он только бы сильнее раздул пламя на фитиле. – И тут я, являюсь в городе, с виду только розами не благоухаю, а ей как плевок в лицо, как насмешка. Человеку-то и так много не надо, чтобы к мозгоправу сходить, а здесь – полный комплект, – Дин вдруг смеется, сухо, зло и как-то отчаянно. – Наверное, пожаловалась этому чучелу, что жалеет, что вылила на меня кофе, а не кислоту, а тому только и дай повод. Тогда я и догнал окончательно, что целью лиха, в принципе, не были те, кто умирал, как ты и говорил. Я еще тогда об этом подумал, когда мы пришли к Дэррилу и я увидел на его руке шрам в виде имени его жены. У тех, кого проклинали, всегда был выбор. И они выбирали… Дин спотыкается на полуслове, прикусывает язык: и так сказал более чем. Сэм понимает, что больше и слова не вытянет из него, и ответить вроде что-то надо, только из головы всякая дурь лезет: и слезные благодарности, и трехэтажные маты, и увещевания, чтоб не смел на себе петлю затягивать еще сильнее. Если уж на крайняк, вины Сэма в этом было больше, только он не жалел, что спас тогда брата, и не собирался, никогда, и пусть эгоистичный ублюдок. У каждого из них в определенное время был свой выбор. И выбирали – как считали правильным. Вот и все, впрочем, что оказывается важным, в конце-то концов. – Ты оказался первым и единственным, кто сделал выбор не в свою пользу, – голос Сэма ломается, звучит, как засохший пергамент. Не в свою, как же. Дин в его сторону не смотрит, но он благодарен Сэму за то, что тот не стал поднимать тему Лейлы. – И жизненной силы ему шло куда больше от тебя, чем ее было бы от меня, потому что я умер бы сразу. А ты сам решал, сколько… ссыпать вниз песка и когда. Порциями ведь всегда кажется больше… вкуснее. Я не понял, что проклятие направлено не на меня, а на тебя. А ты, когда разобрался, ни черта мне не сказал. Голос Сэма становится все тише и тише и под конец затихает вовсе. Злиться у него почему-то не получается, он вообще не знает, что должен чувствовать, кроме раздирающей именем Дина любви, от силы которой больно. Дин ничего не говорит и, скомкано, мято оправдавшись какой-то глупостью, уходит в ванную, больше не боясь, что Сэм увидит его в отражении. За каким-то чертом снова хватается за станок и, конечно, оставляет порез – точно там же, где еще недавно было выцарапано имя Сэма. А рыбку снова выкидывает на сушу, солнце обжигает ее бока. Она лежит на колючем песке, ждет своего конца и не видит в происходящем никакой морали. Дура ты, рыбка. Дура.

***

Сэм думал, что должно быть наоборот, боялся этого где-то в глубине души, а вышло… вот так. Грех жаловаться, верно? Теперь Дин, кажется, еще чаще называет его по имени, как будто у него заело пластинку, или же у Сэма разыгралась паранойя. Сэм представляет, как у него скоро кровь потечет из ушей, и еще никогда до этого он настолько ненавидел собственное имя, даже в эти три дня. Он соврал бы, если сказал, что за то время, что они в дороге, не задумывался раз пять о том, чтобы сменить имя к чертовой матери и стать каким-нибудь Джорджем. Глупость какая. Какая же все-таки ересь, ей-богу. Он и сам не знает, какого черта ему еще надо. Ведь все же. Уже все. Ему и Дину сказать нечего, если это его такой своеобразный способ убедиться, что все в порядке. С ними обоими. Или что? Но Сэм выдерживает ровно половину суток, когда они уже в двух штатах от города. – Вот что я скажу, Сэм… – Знаешь, ты ведь можешь больше не называть меня по имени так часто, – выпаливает он, вдохнув как перед прыжком с высотки. – Я не умру без этого. Больше нет, – и прикусывает язык. А сам думает, что неправда, свихнется к чертям, если не услышит больше того “Сэм”, которое чуть слышно, с придыханием, как умеет Дин, вот так просто, без воспоминаний и печатей. Нет, правда, бред. Там мир на полном серьезе собирается катиться в адские кущи, а он может думать только о том, что его имя для него всегда будет звучать как приговор, и только потому, что он сам на себя накручивает. Дин, похоже, давно уже сто кассет в голове сменил, но почему кажется… Дин смотрит на него долгим нечитаемым взглядом, и Сэм тут же понимает, что все-таки сморозил огромную, несусветную глупость. – Придурок, – спустя паузу отвечает Дин с мягкой насмешкой. – Ну ты и придурок, Сэм. Отворачивается тут же, улыбается самым краешком губ, водружает на нос черные солнцезащитные очки и считает белые полосы, исчезающие под колесами. И вот оно, наконец, то самое – Сэм слышит, впитывает из каждой буквы имени не отчаянно-яростное: …ты не умрешь. …не отдам. …мой. Он ведь и без того знает. И “Дин” ответно может расписать так же, и еще страниц на пять-десять, самым мелким шрифтом, на нескольких языках, если потребуется. – Сделай-ка погромче, Сэмми. Сэм украдкой улыбается и тянется к магнитоле. Он подумает еще на досуге, как им назвать Миннесоту. “Большая стирка”, наверное, все же подходит. – Какой же ты все-таки дурак… …а слышит только свое имя. На самой грани выдоха. Как только Дин умеет.