Два месяца и семь дней

ШНыр сам по себе возник из пегов, но вырос из существа пчелы. Может, именно поэтому «относительно богоугодное заведение», как иногда позволял себе говорить Игорь, само напоминало пчелиный улей. Здесь была и величественная матка, и многочисленные рабочие пчелы разной степени трудолюбивости, и даже трутни, которые были везде, куда пробиралась жизнь — чего уж тут скрывать, в изначально чистой природе ШНыра оставалось место и для чревоточинки. Разделять шныров по примеру улья казалось Игорю, а при его влиянии — и Арье, куда более выгодным и правильным, чем старше-младшие ранговые скачки, но, отталкиваясь от настоящего, трудно было не признавать — кому-то выгодно и так. Хорошо быть средним шныром — над тобой не висит дамокловым мечом превосходство опыта, даже если того опыта — два нырка, как над младшими, и ты не вынужден тянуть всю упряжку на себе, как старшие — вы же лучшие, сильнейшие, умнейшие. Вот только выгода никак не образовывала стальную броню от неожиданностей и опасностей и не делала — практически не делала, жизнь хоть насколько-нибудь легче. Арья одна из средних шныров, именно тех, которых все знают, но считают скорее самим себе разумеющимся, чем чем-то от ШНыра в принципе отделимым. Арья застряла где-то между семнадцатью и восемнадцатью годами, даже не столько по напоминаю паспорта, засунутого куда-то на дно чемодана среди немногочисленной одежды и пары самых любимых книг, оставленного там с единственной целью — делать встречи с ним как можно более редкими, сколько по состоянию души. Не отражая психологический возраст, он навеки законсервировал душевное состояние, которое пронесется через всю жизнь, уже не будучи привязано к цифре. В том же паспорте значится «Марьяна» — именно с такой вот старомодной ломкой «р», но полное имя осталось где-то там, в прошлой жизни, за оградой ШНыра — она у всех здесь есть, эта так называемая прошлая жизнь, бывшая до яркого золотого росчерка пчелиного крыла и величественного — пега. Арья не плачет, никогда, и не потому, что до такой степени сильная — она бы и рада хоть однажды разрыдаться без оглядки — тяжелым, рвущим ставшую в одну время бумажной душу, но удивительным образом склеивающим ее обратно, плачем, но тихонько усмехается самой себе. Для слез надо как-то по-особенному разломаться, треснуть где-то внутри, ей же — цельной, натянутой стрелой, держащейся на одном честном слове и гордости, признается без самодовольства, а с легкой досадой — непросто разорвать хотя бы одну струну души, когда каждая — толщиной и плотностью со стальной трос. У нее — бледная, почти болезненная и сахарная кожа, всегда невыносимо пекущая при попадании под лучи света, будто сжигаемая и фигурно режущаяся солнечным скальпелем на ремни, худое лицо, острый ум, и, как всегда, в противовес — почти смешная на таком фоне физическая слабость и возможность заболеть едва ли не от дуновения ветерка. Арье бы наверняка предрешено с такими данными красавицей не считаться, но все же у нее слишком ухоженные для шнырки руки с белым ровным полукружьем ногтя, яркий и неизменный макияж с широкими стрелками, делающие и без того темные серые глаза почти бездонными, прямые блестящие черные волосы, мантией спадающие по плечам и строгие платья и юбки — такие же неизменные, как она сама. Арья вряд ли так уж красива сама по себе, но она преподносит и оттачивает величественную, строгую и даже мрачную красоту, заранее делая выбор за смотрящего. Арья сидит в библиотеке, разбираясь со счетами, в очередной раз покорно отходит от лопаты в пегасне, заслышав привычные вопли и усиленные просьбы не насиловать инструмент, острым пронзительным взглядом оглядывает тех, кто подходит к ней с очередной непонятной просьбой — надо признать, происходит это далеко не часто, отряхивает строгую черную, прозванную школьной, юбку, но все эти мелочи лишь оттеняли общую картину, а не составляли ее. В основе композиции лежит всегда один факт, и это — звенящая, остающаяся рябиновыми сполохами на губах аксиома, ясная и четкая — Арья не плачет. Не плачет, лишь сгорает изнутри, крошится, как мог бы крошиться не первой свежести бетон — ей нравятся сравнения с чем-то таким, вроде как неизменным и физически для многих несокрушимым, и смотрит с безразличием и затаенной, звериной болью, которая скоро пройдет, утихнет, уйдет, оставив вечный рубец где-то там, на радужке серых глаз. Арья никогда не плачет, но, признается она сама себе, лучше бы плакала. Со дня смерти Игоря прошло уже пятнадцать дней. За пятнадцать дней осознание этого пришло, но не в одночасье, ржавым гвоздем пройдясь по сердцу, а скромно постучало в двери — еще давно и зашло, вытерев ноги о коврик у двери, планируя остаться тут еще надолго. Арья даже не изменилась заметно с того страшного момента — мало кто смог бы сказать, что ее в одночасье разбило на тысячи мелких осколков, да так и не собрали, оставив лишь стержень позвоночника — стальной и нерушимый. Арья не поменялась, вовсе не поменялась внешне, когда об этом узнала, лишь глаза ее как-то вспыхнули ужасным огнем и тут же, словно устыдившись, навсегда выцвели. У нее вообще какие-то темные, не по-шныровски тусклые глаза — слишком блеклые для той, которая раз за разом жадно поглощает нетронутый, чистый свет нового мира, пытаясь удержать в своих слабых, едва способных управляться даже с несчастной саперкой, пальцах, до слепоты ярко полыхающий цветок родом из вечности. Серые-едва-не-черные глаза такие одни на весь ШНыр, но это не радует совсем — лишь заставляет сильнее кусать нижнюю губу, сдерживая раздирающий ребра изнутри крик — боль уже до звезд в подсознании настоящая — режущая, жгучая, острая, не просто отрезвляющая, но другая, думает Арья, не подошла бы. Ее глаза все еще не похожи ни на чьи другие — ни на умные, похоронившие в себе боль, Кавалерии, ни на спокойно-смешливые, уже нашедшие главную цель и место в жизни и упорно к ним идущие — Ула, ни на волчьи, тоскливые — Родиона, которые, думает Арья, наиболее близки, но однажды пересекается с ним взглядом, непривычно вздрагивает и понимает — нет. Его глаза всегда пылают — тоской ли, гневом, болью или же наоборот — неукротимым жаром, ее же погасли уже давно. Заметно Арья не страдает — не заламывает руки на публику, не рыдает ночами в подушку, размазывая подводку, не превращается в тень себя — хуже все равно некуда, иронично кривит губы Арья. Хуже некуда, но сердце замирает, а горло сжимает спазмом — хуже некуда, но она задыхается, не в силах сделать новый вдох и вспоминает, вспоминает, вспоминает… Она словно навеки застревает в периоде недоностальгии, не думает о том, что смерть — одна из немногих неизлечимых болезней и лишь повторяет — тихо-тихо, себе под нос, словно не в состоянии отделаться от этой мысли: «Лучше бы это была я» Она никогда не сможет перестать сравнивать себя с Игорем, болезненно кривя губы: он лучше, сильнее, достойнее. Потому что Игорь — это мечтательная, задумчивая полуулыбка, легкая пружинистая походка и вечное светлое небо в глазах. Потому что Игорь — сам по себе небо, глубокое и многогранное, в чьих просторах найдется место не только каждой мечте — даже отголоску постыдного, неловкого желания. Потому что он — луна, свет, а Арья — тьма, земля и стылый холод в зрачках, что-то такое выцветшее и безвкусное, Арья — это прямая осанка и вечная законсервированная боль, намотавшаяся вокруг позвоночника. Она и вполовину не достойна жизни так, как он, но почему-то из них двоих — прямо по шныровским законам — дышит только она. Дышит прерывисто, горько, больно, но продолжает жить — ничего удивительного, снова усмехается Арья, вот только усмешку ее в лучшем случае можно назвать судорогой мышц. Достойные всегда уходят быстрее. Это тоже аксиома. Арья все еще не плачет, хотя больше всего ей хочется выть и расшибать слабые кулаки о стены, но ей не воется и не расшибается, она не такая совершенно, она упорно сохраняет лицо, когда, казалось бы, нельзя больше, а все потому, что она не до крайности, но все-таки, мать его, силь-на-я. Но сила не уменьшает внутренней опустошенности. Сила не может заставить перестать думать, вспоминать и не брать оружие в нырок, лелея робкую, невыраженную, страшную надежду — если умер он, пусть умру и я. Арья не выставляет этого напоказ, но знающему трудно не заметить. Она понимает это, в очередной раз ловя на себе озабоченный взгляд Калерии Валерьевны — слишком узнающий и горько-понимающий для того, если бы она видела перед собой лишь саму Арью, а не себя. Кавалерия никогда ее не отчитывает — ни за редкую работу в пегасне, ни за упорное хватание за собственное «я» и контрастное этому наплевательское отношение к своей жизни, ни за привычку съедать себя изнутри, не позволяя никому себе помогать. Арья не сразу понимает, что Кавалерия просто не любит сотрясать воздух почем зря. Арья — кукла, по ошибке получившая человеческое лицо, но глаза ее выгорели, а уголки губ вмуровались в одно, спокойное положение. Она даже не фарфоровая, твердая, но не хрупкая, и это страшно в первую очередь для нее — не иметь права на ошибку и шаг назад. Кавалерия никогда не осуждает ее — кому, как не ей, знать, насколько страшной может быть легкая кукольная девушка с выжегшим ее и вновь разгорающимся в плотной клетке из ребер огнем. Кавалерия понимает ее — лучше кого-либо, но она не может ей помочь. Собираясь в нырок, Арья уже ставшим привычным движением откладывает шнеппер на тумбочку, чтобы не выстрелить себе из него в голову. «Умереть не страшно», — упрямо думает Арья, вынимая и коробочку для шныровского боя. «Умереть не страшно», — одними губами часто-часто повторяет она, с трудом и не с первого раза затягивая подруги и выводя пега из дневника. «Умереть не страшно», — набатом бьется у нее в голове — каждый раз, когда она поднимается в воздух. Арья откидывает голову каждый раз, находясь в небесном пространстве — теперь она сама непроизвольно ищет встреч с берсерками, не задумываясь — а скорее наоборот, слишком хорошо осознавая свою безоружность. Арья думает, что ей безразлично, если арбалет, направленный на нее, все же выстрелит. Арья думает, что защищаться ей не хочется вообще. «Умирать» «Не» «Страшно» А ведь и правда — совсем-совсем не страшно, особенно если ожидаешь момента кончины, словно старого друга. Когда блеск солнечных лучей слепит глаза, когда черта задумчивого предположения перечеркивается горьким опытом, настигнувшего ее, увы, не в небе, среди пушистых, вязких облаков, дурманящих и окутывающих белым дымом, а нелепо и глупо. Спиной прислонившись к стене из слишком легко крошащегося некачественного кирпича в Копытово, Арья почти с любопытством разглядывает почему-то ярко-синее оперение болта, превратившееся в сплошную вспышку и чувствует, как где-то внутри, между костями, ворочается ожидание. Ей можно гордиться собой, но на губах — терпкий вкус желания боли. Ей можно гордиться собой, ведь жить в жажде смерти — одно, а находиться на волоске от нее — другое, неравнозначное, вот только ничего от этого в ней не переворачивается. Да, Арья определенно может гордиться собой, но, черт побери, ей не хочется. Лучше бы хотелось, ведь все, чего жаждет Арья — погибнуть все же в небе, как это сделал Игорь, но даже это не заставляет ее — хотя бы попытаться — себя защитить. Она хочет, действительно хочет погибнуть, но шныр — на то и шныр, чтобы втаптывать в землю свои собственные желания и мечты — даже горькие, мученические. Ты можешь дать все другим, но ничего себе — еще одна аксиома, которых в ее жизни набирается тревожно много. Арья пытается думать об этом, сосредоточиться и замкнуться в своем сознании, но мысль переполошенной птицей расправляет крылья и упархивает прочь, пытается думать даже тогда, когда перед ее глазами невыносимой цветной вспышкой разрывается пнуф, унося с собой последний намек на смертельную опасность. Она прикрывает глаза, даже не пытаясь понять, что с ней происходит, но чувствует, как ее за ворот шныровской куртки, едва не порвав скрытую под ней явно не предназначенную для зимней погоды блузку, тянут в сторону. Арья хочет возмутиться, но, право слово, ей даже немного все равно. Лопатками она удаляется о ствол дерева, съезжает по нему, царапая куртку, падает в снег. И без того обледенелыми руками бездумно зачерпывает снег и дышит-дышит-дышит. Спасший ее (кто?) ругается рядом знакомым голосом, нависает над ней тенью, плюхается рядом в снег и, помедлив мгновение, начинает растирать ее отмороженные руки то своими довольно жесткими ладонями, то шарфом — колючим, но теплым, а Арья сидит, поджав ноги, и впервые в жизни чего-то действительно боится — открыть глаза кажется делом практически нереальным. Распахивать веки больно, страшно, тяжело, но Арья, делая это, щурится от яркого света и зачерпывает взглядом щетину — на вид еще более колючую, чем шарф, поджатые губы и яркие-яркие, горящие неподдельным пламенем глаза — тем самым, которого действительно стоит опасаться. Она заходится будто бы в приступе астмы, в голове мутнеет, а где-то в желудке рождается невероятная жажда жизни, спящая непробудным сном до этого. Со смерти Игоря проходит два месяца и семь дней, и Арья все еще не плачет — потому что банально не умеет. В голове застряла одна-единственная фраза, ставшая новой и, кажется, главной аксиомой: «Потому что жить, Игорек, все-таки сложнее»