Перерождение

      «Алкоголь не помогает найти ответы, он помогает забыть вопросы», — заявила мне однажды Мэри Маргарет где-то между пьяными поцелуями в один из бесконечных дней той паскудной жизни, в которой я и понятия не имел, почему постоянно так хочется напиться. Теперь у меня есть мои воспоминания, и я, сидя на полу смотровой с бокалом виски, понимаю, что эта фраза насквозь лживая, как и вся предыдущая жизнь. Забыть ни черта не получается, более того: обрывки жизни в голове кажутся настолько реальными, что я начинаю сомневаться, в каком времени сейчас существую.       Голос в громкоговорителе начинает нервничать, вызывая в операционную доктора Уэйла, тот же самый зов пролетает мимо закрытой двери то в одну сторону, то в другую. «Уэйл» только звучит плавно, а на деле — царапает слух гораздо сильнее, чем «Франкенштейн», и выскребает внутренности. «Нужно было взять коньяк», — запоздало соображаю я. Коньяк мягче, он отлично залил бы все раны.       — Доктор Уэйл, вы здесь? — раздается от двери, и я едва не роняю бокал от неожиданности. Что ж, продолжать сидеть в углу довольно глупо.       — Уронил ручку, — улыбаюсь я, вставая.       Марта скептически приподнимает брови, но быстро берет себя в руки.       — Вы не слышали, как вас вызывали в операционную?       — Слышал.       — Машина приехала в сопровождении шерифа, потеря памяти после пересечения городской черты, ушибы. И две жертвы аварии — пешеход и водитель. Водитель без сознания, нужно, чтобы вы его осмотрели.       — Я не стану этого делать, — ровно отвечаю я.       — Что? — ошарашенно переспрашивает она.       — Повторить?       — А как же клятва... — Она запинается, а я ухмыляюсь.       — Гиппократа? Я ее не приносил. Полагаю, как и ты, Марта.       Она вспыхивает и поджимает губы.       — Вы правы, доктор Уэйл, не приносила. Но я не готова брать на себя ответственность за чью-то смерть, если она наступила в результате моего бездействия! — выпаливает она и, резко развернувшись, вылетает из кабинета.       — Марта, постой, — мысленно чертыхнувшись, окликаю я, и она останавливается.       — Мне некогда, доктор Уэйл, я должна найти того, кому не наплевать.       — Мне не плевать, — отвечаю сквозь сжатые зубы.       — Да что ты? — Марта оборачивается и округляет глаза. — Я понятия не имею, Виктор, что заставляет тебя прятаться по углам и хлестать алкоголь в рабочее время, но на это плевать мне. Все, что я знаю о тебе за пределами работы, уместилось когда-то в одну ночь, и я не горю желанием повторить это. Ты слишком старательно расслабляешься за пределами больницы, чтобы позволить себе не работать еще и в ее стенах.       — Ты не слишком разговорчива для медсестры?       — Представь, что я говорю с тобой не как медсестра, а как та, с кем ты когда-то переспал.       — По-твоему, подружки на одну ночь должны быть намного разговорчивее медсестер?       Коротко размахнувшись, Марта дает мне звонкую пощечину и приближает свое лицо к моему.       — Насколько ты талантливый врач, Виктор, настолько паршивый человек.       — А я говорил тебе, что ты не погрешила против истины, назвав меня в прошлый раз мразью.       Я противен сам себе, когда говорю все это, но раз подобное поведение позволяет мне отвлечься от призраков прошлого, то пощечина и презрение во взгляде Марты не самая высокая цена.       — Выпей кофе и иди в операционную, — устало просит Марта. — Подари человеку жизнь.       Она делает пару шагов назад, качает головой и уходит по коридору, а я так и стою в смотровой, прокручивая в голове последние слова. «Подари человеку жизнь». Проще сказать, чем сделать. Я мечтал оживлять людей, мечтал победить смерть, а в итоге создавал чудовищ. По какой нелепой иронии в Сторибруке я стал врачом?

* * *

      Слова Марты встряхнули, а кофе помог разогнать легкий туман в голове, так что у операционной я все-таки появился, удостоившись одобрительного взгляда. Любопытно. Может, стоит еще раз пригласить ее выпить?       — Даже не думай, — тихо говорит Марта, когда я равняюсь с ней. — В Сторибруке не хватит алкоголя, чтобы так меня напоить.       — В прошлой жизни ты читала мысли? — ворчливо спрашиваю я, почувствовав неловкость, и Марта смеется.       — Как знать, — пожимает плечами она и указывает подбородком в сторону операционной. — Состояние стабильно тяжелое. У него, скорее всего, внутренние повреждения. И он определенно непрост, раз с ним приехали шериф с обоими Прекрасными, Красная Шапка и Лерой.       Увидев пострадавшего, я на секунду теряюсь. Не то чтобы я знал в лицо всех жителей Сторибрука, но этот определенно не из наших. Как он попал в укрытый со всех сторон город? Или защита пала? В Сторибрук теперь может попасть любой?       Беглого осмотра хватает, чтобы убедиться: Марта была права.       — Парня сейчас подлатают, и уже утром он поедет домой, — слышу я голос спорящей с остальными Эммы, едва выхожу в коридор, и морщусь.       — Не совсем так. — Все взгляды устремляются на меня. — У него кровотечение в грудной полости. Не слишком обильное, но скоро он утонет в собственной крови.       — Так остановите это! — резко командует Эмма. — Вы же доктор!       Слово «доктор» больно бьет по ушам. Эмма смотрит воинственно и непонимающе, а я не знаю, что ей ответить, и тут вижу спускающегося по лестнице Голда. Вот она, последняя надежда на то, что жизнь пациента будет спасена. Расстояние до лестницы я преодолеваю в несколько быстрых шагов.       — Голд, вы вылечили меня, теперь вылечите его. — Он закатывает глаза и отворачивается, но я не отступаю: — Это займет лишь пару секунд и ничего вам не стоит.       — Нет, — с улыбкой отвечает он, и я не знаю, что уязвляет меня сильнее: его улыбка или решительный ответ.       — Нет? — повторяю я. — Просто «нет»?       В висках стучит злость такой силы, какую в этой жизни я еще не испытывал, и рука в кармане сжимается в кулак.       — Я ничего вам не должен, Уэйл, я никому из вас ничего не должен. Но кое-кто из вас должен мне, — довольно напоминает он. — Так что да, просто «нет». И к теме разговора: этот водитель, он видел, как я применял волшебство. И вместо того чтобы спровадить его отсюда, лучше надейтесь, что он умрет, потому что иначе он будет водить автобусы с туристами по нашей главной улице. Хорошо, что мне на это наплевать.       Голд окидывает каждого цепким взглядом, словно убеждаясь в том, что его слова правильно поняты, кривит губы в усмешке и уходит, опираясь на трость. Видит бог, у меня чешутся руки выбить ее у него, но я сдерживаюсь и поворачиваюсь к остальным.       — Слушайте, позволить ему умереть — это легко, — удивительно, как просто эти слова срываются с губ. — Я могу это сделать, если вы так решите.       — Давайте поговорим где-нибудь в укромном месте, — предлагает Эмма, глядя исподлобья, и я киваю.       Едва я закрываю дверь кухни для персонала, начинается ожесточенный спор, в котором я участвовать не готов. Что бы они ни решили, я знаю, что итог будет один: смерть. Просто потому, что я не могу спасать людей. Поэтому сказанное Дэвидом:       — Доктор Уэйл, готовьтесь к операции, — вышибает почву из-под ног.       Никакой операции не будет, понимаю я, покидая кухню. Я должен посмотреть правде в глаза: доктор Виктор Франкенштейн не способен ни сделать операцию живому человеку, ни уж тем более помочь ему выжить. Я не лучше чудовищ, что выходили из-под моей руки. Я монстр, парализованный чувством вины, и я задыхаюсь в этом густом мраке.       Я хочу вырваться. Мне нужен выход.       Я уже почти готов сбежать, когда взгляд внезапно натыкается на часы с разбитым стеклом, принадлежащие пострадавшему — почти мертвому — мужчине. Невольно вспоминаю Герхардта, ставшего моим первым чудовищем, и стискиваю зубы.       — Что это? — раздается громкий голос Дэвида, и я снова возвращаюсь в реальность.       — Да так, личные вещи этого парня. Я лучшие часы добываю таким образом. Шутка, — поясняю на всякий случай, глядя на Нолана, и он усмехается, — ты же понимаешь. Жаль, что они треснули.       — Я думал, ты уже моешь руки перед операцией.       — Да. Да, я как раз собираюсь.       — Рука в порядке? — спрашивает он, внимательно глядя на меня, и во мне вспыхивает чувство стыда.       — Я не пьян!       — Ладно, — пожимает плечами Дэвид. — Просто... давай спасем его, хорошо? Мне все равно, что он видел, мы никого не бросаем.       — Верно, — соглашаюсь я. — Конечно, нет.       Они никого не бросают. Спасительница и ее родители.       А мое имя — Виктор Франкенштейн, и раз уж я погубил даже своего брата, вряд ли меня должен волновать какой-то незнакомец.

* * *

      Ветер швыряет в лицо сухие листья, асфальт убегает из-под ног, а бледные фонари через каждые несколько десятков метров слепят глаза. Мне не будет покоя в этой жизни, а обрести вечную я не достоин. Смерть разорвет тугой кокон чувства вины вокруг, после нее не будет ничего: ни жалости, ни боли, ни ненависти к самому себе — ничего. Это ли не избавление?       Выбегаю на причал и останавливаюсь на самом краю. Море бьется о бетонное ограждение внизу, и кажется, будто черная, словно деготь, вода зовет к себе. Кто бы мог подумать, что последней каплей станут часы с треснувшим циферблатом.       — Доктор Уэйл? — слышу сзади и вздрагиваю, чуть не выронив часы.       — Не приближайся! — кричу в ответ.       Краем глаза вижу, как Руби медленно идет в мою сторону. Мысли судорожно толкаются в голове: мне нужно было прожить в уме столько моментов перед смертью, но, видимо, придется обойтись без этого. Может, это и лучше.       Часы уходят под воду, и я прыгаю следом.       Мои ноги не успевают коснуться воды.

* * *

      — Я хотел, чтобы мое имя означало жизнь, — отрешенно говорю я, глядя вдаль, в такую манящую темноту, — но все считают его именем монстра. И думаю, они в этом правы. Румпельштильцхен говорит, что у волшебства есть цена, но вот я сижу и понимаю, что у науки она тоже есть. Всякий раз, когда я пытаюсь спасти жизнь, кто-то другой умирает.       — Слушай, — прерывает Руби, и я перевожу взгляд на нее, — да, ты — Франкенштейн. А я оборотень. Я... — она прерывисто вздыхает и несколько раз моргает, — съела своего парня. Реджина думала, что наказывает нас, стерев память о том, кем мы были, но она недооценила, сколько всякого дерьма мы хотели забыть.       Коротко усмехаюсь ее правоте. Я бы не отказался снова быть доктором Уэйлом, вот только жить с пустотой в душе, которую нечем заполнить, ни черта не проще.       — Да, — произношу я, кажется, только для того, чтобы не обидеть Руби несогласием, и она воодушевляется:       — Но нельзя позволить этому помешать нам! Она дала нам шанс начать заново, и я им воспользуюсь. Думаю, что ты тоже должен.       — Не таким уж я был и злодеем, знаешь. Я хотел возвращать жизнь, но он так и не смирился со смертью нашей матери. Если бы только я мог его вернуть...       — Тот человек в госпитале, — перебивает она, — кто-то все время звонит ему. Может, жена. Или мать. Может быть, что-то ты все еще можешь исправить.       Она смотрит на меня с мягкой убежденностью во взгляде, и у меня такое чувство, будто вся Руби как на ладони, будто я вбираю ее в себя целиком. Она поделилась со мной своей тайной, а я взамен загрузил ее своей неуверенностью в себе, она не дала мне покончить с собой, она умудрилась за десять минут дать мне больше, чем я смог бы отдать кому-то за всю жизнь.       Она отводит взгляд и поднимается.       — Нам нужно идти.       — Конечно, — спохватываюсь я и встаю следом.       Она идет впереди, не оглядываясь, и я знаю наверняка: она не оборачивается не из безразличия, а потому, что хочет показать: она мне доверяет. И сейчас это кажется настолько важным, что я нагоняю ее и, схватив за руку, разворачиваю к себе.       — Что?..       Накрываю ее губы своими, не давая договорить, и осторожно кладу руки на талию. Она замирает, но не отталкивает меня, а вечность спустя чуть подается навстречу и отвечает на поцелуй.       Она просто отвечает на поцелуй, а у меня такое чувство, будто я впервые в жизни вдыхаю чистейший кислород. Именно здесь, сейчас и рядом с ней. Благодаря ей.       Руби обхватывает рукой мою шею и, вздрогнув, слегка царапает ногтями, когда я провожу по ее губам языком. Неосознанно прижимается теснее, пальцами другой руки расстегивает одну пуговицу рубашки и касается груди. Скользит своим языком по моему и еле слышно стонет, когда я обнимаю ее крепче.       — Нам нужно идти, — шепчет, отстраняясь на долю дюйма, и я дышу ее словами, киваю и снова целую, но она уворачивается. — Если тот человек умрет, я не прощу себе этого. А ты не простишь себе, что упустил шанс начать новую жизнь.       Она права. Я знаю, что она права, но я только что нашел выход, который так долго искал: чистый кислород, незамутненное безумие.       — Я подожду в больнице конца операции, — четко проговаривает она, вкладывая в эти слова больше смысла, чем я готов сейчас воспринять.       — Ты будешь ждать меня? — спрашиваю недоверчиво, и она наклоняет голову.       Не отвечает, но ее ответ все равно звучит в ушах.       А я впервые в жизни осознаю, что спасать людей ничуть не хуже, чем оживлять.

* * *

      После операции я ощущаю эйфорию. Мне только что удалось спасти жизнь человеку, я не дал ему умереть! По всему телу разливается приятная усталость: несколько часов на ногах, но эти несколько часов дали мне бесконечно много, и все благодаря Руби.       Если бы я попытался уместить свою благодарность в слова, мой голос сел бы прежде, чем я успел достаточное количество раз сказать «спасибо». Поэтому я произношу его один раз и снова веду Руби на кухню для персонала. И, едва закрыв дверь, прижимаю ее к ней спиной и целую.       Спасибо — руками на бедрах.       Спасибо — языком по губам.       Спасибо — губами по шее.       Руби запрокидывает голову и дышит чаще, а я прикусываю ее шею и плечи, тут же зализываю укусы, заглаживаю их поцелуями, выплавляю дыханием.       Спасибо — пальцами по животу.       Спасибо — руками за поясом джинсов.       Спасибо — языком на груди.       Руби стонет, хватается за мои плечи, цепляется за волосы, а я рисую по ее телу широкими мазками, не давая вдохнуть ни одного лишнего глотка.       Спасибо — очередным сумасшедшим поцелуем.       Спасибо — лаская своим языком ее.       Спасибо — тесным объятием.       Руби захлебывается воздухом, когда мои пальцы скользят ниже, под тонкое кружево, и проводят вверх и вниз.       Спасибо.       Спасибо.       Спасибо.       Подняв руки на талию, усаживаю Руби на тумбу, и она мгновенно обхватывает меня ногами, прижимается ближе, трется об меня, и мне кажется, я слышу, как в голове лопаются сосуды. Яростно припадаю к ее губам и хватаюсь за ремень.       — Доктор Уэйл, вас вызывает шериф Свон, — оповещает громкоговоритель.       Надежда на то, что мне послышалось, слишком ничтожна?       — Повторяю, доктор Уэйл, на посту вас ожидает шериф Свон.       В досаде отрываюсь от губ Руби и прислоняюсь своим лбом к ее.       — Хоть раз в жизни...       — В следующий, — тяжело дыша, отвечает Руби и мягко касается моей щеки.       — Уверена?       Она кивает и соскальзывает с тумбы, застегивая джинсы и заправляя рубашку, потом поправляет воротник моего халата и выравнивает бейдж.       — Теперь все в порядке, доктор Уэйл.       — Если бы все было так просто!       Она смеется и прижимается ко мне всем телом, прикрывая глаза, когда я засовываю руки в задние карманы ее джинсов.       — Проводи меня к выходу, — просит негромко. — Не заставляй Эмму ждать. Может, ей удалось выяснить что-то важное.       Мы идем по коридору больницы, и он почему-то кажется удивительно непривычным. Стены — слишком яркими, пациенты — слишком улыбчивыми, медсестры — слишком спокойными. Или в этой жизни так было всегда?       В холле Руби делает пару шагов вперед и, оглянувшись, улыбается.       — Теперь ты должен мне свидание, — она облизывает губы. — Мы нарушили порядок, но обделить себя чашечкой кофе я не дам.       Отражаю ее улыбку и склоняю голову набок, пряча руки в карманы.       — Может, сходим завтра выпить кофе?       — Отличная идея! Только не к бабушке, — быстро добавляет она.       — Я позвоню тебе.       Руби кивает и, запахнув куртку, идет к выходу, а у двери снова оборачивается и подмигивает.       Машу ей рукой и думаю, что сегодня, пожалуй, один из самых странных дней моей жизни. Утром я был готов умереть, а теперь словно сделал первый вздох. И я хочу жить этой жизнью.       Как бы то ни было, я выжил только благодаря Руби.