В объятьях тьмы

Посмотри: здесь не я, Здесь не наша семья. В голове у тебя всё ещё бой. Будто танки идут, Пули, взрывы и жуть. В голове у тебя все в слезах вновь. The cranberries - Zombie

Глаза ужасно жгло. От этой боли хотелось кричать во все горло. Чтобы хоть кто-то пришел. Чтобы хоть что-нибудь сделали. Но парень молчал. Гордость не позволяла опускаться настолько низко, чтобы просить у кого-то помощи. Поэтому он молчал, лишь сжимая в кулаках простыни и кусая до боли губы. Но легче от этого не становилось. Мозг посылал воспоминания ярких вспышек магии. Последнего, что видел парень. Зеленые языки чар. Они приближались, а блондин ничего не смог сделать против них. Он оказался в ловушке. Из которой уже не смог выбраться. Кончики пальцев подрагивали, а волшебная палочка выпала из рук. Молодой человек наклонился, чтобы спастись от атаки, но чары последовали его примеру, все-таки достигая своей цели. Зеленные огненные стрелы попали в оба глаза, повреждая их и тут же растворяясь в воздухе. Через мгновение парень почувствовал резкую боль, хватаясь за глаза. Губы все же разомкнулись и из горла вырвался громкий болевой крик. Только на этот крик сейчас никто даже не обратил внимания. Всем было не до того. На поле боя разворачивались самые ужасные картины, какие только можно было придумать. И парень был уверен, что за всеми этими криками и шумом, его даже никто и не услышал. И он был этому только рад. Боль все никак не хотела проходить. Казалось, с каждым мгновением она только сильнее усиливалась. Парень мечтал вырвать себе глаза, только чтобы не чувствовать этой боли. Но через пару секунд к ней добавилась еще и жидкость, вытекающая из ран. Он мог предположить, что это слезы, вот только блондин был уверен, что не плачет; жидкость была горячей, из-за чего обжигала холодные щеки, и более густой. Облизывает губы и чувствует на языке металлический привкус. Кровь. Осознание этого за мгновение ока заставило все тело дрожать. Биться в конвульсиях. За несколько секунд в голове пролетели тысячи мыслей, но в тоже время было пусто. Единственное, на что сейчас был способен парень — это как бы поскорее остановить кровь. Но в голову не шла ни одна мысль. Капли медленно стекали с подбородка и падали на одежду, тут же марая ее. Но блондин не видел этого. Он лишь сидел, прижавшись к углу Академии, тихо шипел и подвывал от боли, и растирал кровь по лицу, покрывая бледную кожу красным слоем. Его нашли уже после того, как закончилась битва. Еле живым, всего в крови, с большой потерей этой самой чертовой чистокровной крови, которой он всегда так гордился. Он не знал, кто и как его нашел, не слышал, что этот человек говорил — не мог расслышать — но слышал женский голос. Или он просто хотел так думать? Может, это мама? Но нет. Его так никто и не навестил. Драко резко сел на кровати, не обращая внимание на головокружение, чтобы избавиться от ненужных мыслей, от нежелательных воспоминаний. Почему глаза? Почему его лишили зрения, одного из самых важных органов? Неужели нельзя было стереть память? Он готов был ходить без воспоминаний. Лучше так, чем с такими воспоминаниями, да еще и слепым. Слепота — теперь спокойно мог признать он — самая ужасная вещь. Человек становится полностью беззащитным и беспомощным, как новорожденный котенок. Он не сможет защититься, даже если враг будет стоять перед ним, просто потому что не увидит. Да, при отказе одного органа чувств, обостряются все остальные, как бы стараясь скрыть такой небольшой — практически незаметный — минус. Драко с уверенностью мог сказать, что, да, он и правда стал лучше слышать — он мог услышать спокойные, тихие шаги в самом начале коридора; он мог слышать крики от ночных кошмаров в самых дальних палатах и — если он спал — даже проснуться от них. У него обострился нюх — он мог спокойно по запаху понять какими именно противными зельями его поют с тех самых пор, как нашли. Но зачем ему это, если он не видит? Не может самостоятельно передвигаться. А что самое худшее — он теперь такой никому не нужен. Совершенно. И это сильно бьет по его самолюбию и завышенной самооценке. С момента финальной битвы прошел уже месяц — если Драко не ошибается. И за это время его никто, абсолютно никто не навестил. Друзья как-то слишком резко и быстро пропали, будто их и не было никогда. Драко хмыкал — больно надо — и отворачивался лицом к стене. На самом деле ему это и правда как-то не сильно нужно. Есть друзья, нет. Какая разница? Ведь рано или поздно они все же все уйдут. Что его по-настоящему волновало — это родители. Ладно слизеринцы — на слизерине в принципе не были приняты такие чувства, как поддержка и взаимопомощь — каждый может полагаться только на себя и никого больше —, но вот родители, как они могли его здесь бросить и даже ни разу не навестить? А еще лучше — забрать домой. Ведь они богаты, у них возможностей куда больше, чем в этой ужасной школе. Но к нему никто не приходил. Отца схватили — это понятно, но Нарцисса ведь могла прийти. Она ведь на свободе. Драко встал с кровати, не желая продолжать цепочку мыслей, почему именно Нарцисса не приходит. Она не забыла про него, просто не может сейчас прийти. Сможет — придет, а он будет ждать ее. Будет ждать столько, сколько понадобится. Малфой медленно, с вытянутой рукой, стараясь ничего не задеть, прошел вперед. Где-то здесь должно быть окно. Да, он ничего не увидит, но привычка стоять возле окна, когда тяжело, и думать никуда не исчезла. И еще не скоро исчезнет. Если вообще когда-нибудь пропадет. Так создавалась хотя бы иллюзия — маленькая, еле заметная, но все же — что с ним все в порядке. Что он сейчас подойдет к окну, поднимет голову и увидит чистое голубое небо, солнце будет ярко светить на небосводе и попадать в глаза сквозь стекло, а Малфой будет жмуриться из-за этого. Как жаль, что ничего этого не будет. Такое теперь возможно только в мечтах слизеринца, которым не суждено сбыться. Драко все-таки смог дойти до окна и опереться на подоконник. На улице вроде как было тепло — солнце грело его даже через стекла, громко пели птицы. Сзади послышались шаги. Пить зелья вроде еще рано, поэтому Драко не стал разворачиваться. Если нужно будет — окликнут. — О, это Малфой? — раздался женский голос. Смутно знакомый, но Драко не смог вспомнить кому он принадлежит. — Да, — ответил второй голос, тоже женский. — Я удивлена, что он до сих пор здесь. Думала, он уже давно дома сидит и снова командует домовиками, — усмехнулась первая и немного похихикала от собственных слов. — Он будет до конца жизни жить в этой палате. Его уже никто не заберет, кому нужен такой бесполезный инвалид? Драко развернулся и собирался ядовито ответить на высказывание, но девушки уже прошли дальше по коридору. Пойти за ними парень был не в состоянии. Он так и не смог вспомнить, кому принадлежали голоса. Малфой развернулся обратно к окну и опустил голову. Возможно, они и правы. Если за ним не приходят, значит, наверное, уже не нужен. Хотя он до последнего не хотел в это верить. Какой ребенок примет мысль, что больше не нужен своей матери? Парень закусил губу. Было обидно — даже не понятно, от чего — от слов мимо проходящих сплетниц или же от того, что он остался один –, обидно настолько, что хотелось плакать. Но Малфои не плачут, особенно мужчины. Драко зажмурился и взмахнул рукой. К черту все это! Драко задел что-то, больно ударившись рукой. Послышался звук разбитого стекла. Парень зашипел от боли и замахал рукой. Что же за день такой сегодня? Не сказать, что предыдущие после битвы — да что там говорить! — после принятия метки — дни были радужными, но и не настолько ужасны, как сегодняшний. А ведь только утро. Еще весь день впереди. И Малфой чувствовал — это будет один из самых ужасных дней в его жизни. И он обязательно запомнит сегодняшнее число и после — когда снова сможет видеть, если это все-таки произойдет — непременно обведет этот день черным цветом в календаре. Так вроде делают магглы, насколько ему известно. Плевать, уже плевать. Из-за этого чертового поклонения чистоте крови он сейчас стоит здесь один, слепой и абсолютно беспомощный. «И правда, как котенок». Что здесь стояло и что он только что разбил? Стакан. Кажется, Драко оставлял здесь стакан. Когда-то. Пару дней назад. Его до сих пор не убрали? Что им мешало это сделать? Малфой сел на корточки в попытке нашарить осколки. Или ему все-таки этого не делать? Хотя, с другой стороны, если он теперь абсолютно один, ему не от кого ждать помощи и что более важно, никто — Мерлин тебя дери! — за все это время не убрал этот чертов стакан с подоконника, то заботиться о себе ему придется самому. Если только какой-нибудь сердобольный гриффиндорец не решит ему помочь, потому что долг гриффинродцев — помогать всем и вся, даже если этого у них не просят. Но Малфой не будет принимать у них помощь, нет. Исключительно из-за гордости и до сих пор сохранившегося высокомерия — еще чего! — чтоб ему, наследнику Малфоев — великого и древнего рода — помогал какой-то там гриффиндорец, лучше уж сразу из этого самого окна выпрыгнуть. Чего он пока что делать не собирался. Но — чует он — если дела и дальше пойдут так же, как и сегодняшнее утро, то все-таки придется это сделать. Все-таки остановившись на том, что помощи ему больше ждать не от кого, Драко положил ладонь на пол и повел ей в бок. Зря, ох, зря он это сделал! Но осознал он это слишком поздно — тогда, когда кончики пальцев закололи от резкой боли, а острые осколки окрасились алой кровью. Слизеринец зашипел и отдернул руку. Сегодня явно не его день. Ну, давай, Мерлин, можешь не медлить, выкидывай все неприятности, которые приготовил на сегодня! Чего мелочиться? Драко пообещал, если произойдет что-то еще из ряда вон — он не удивится. Удивляться уже нечему. Что еще может такого произойти? — Малфой, — со стороны двери раздался женский голос. Драко поднял голову и повернул ее в сторону, где, по его мнению, находилась эта самая дверь. Главное, чтобы чутье его не подвело. — Доброе утро, — голос казался очень знакомым. «Да вот как-то не очень оно доброе!», хотелось сказать Малфою, но он смог удержать свой острый язык. Парень продолжал сидеть на корточках и смотреть в одном направлении — как он считал более-менее верном направлении. Кровь медленно капала на пол. — Меня назначили присматривать за тобой. Сейчас пора пить зелья. Грейнджер. Нет, это абсолютно точно была Грейнджер. Как выяснилось, ее голос он узнает не то, что из тысячи, а даже в нынешнем — слепом — состоянии. Спасибо, Мерлин, хотелось бы верить, что это последняя неприятность на сегодня. Грейнджер была здесь явно лишней. Это Драко понял, когда вспомнил в каком состоянии сейчас был — сидел на корточках возле окна, взъерошенный, рядом — осколки, когда-то целого, ни в чем неповинного стакана; небольшая — совсем маленькая — лужа крови и окровавленные пальцы, которые довольно сильно болели. Грейнджер умеет появляться в неподходящее время. Сегодня просто ужасный день. А ведь еще только утро.