Славный парень на должности "Смерть"

Иван Штерн отложил "Трудно отпускает Антарктида" и попытался, судя по нажиму указательных пальцев, выдавить глазные яблоки. Хотелось спать, но не хотелось этого хотеть. Книга, несмотря на увлекательность, не вывела его из состояния смятения, в коем он был засолен как огурчик со вчерашнего дня. - М-да... Приплыл. Приплыл - это не то слово. Антарктида отпускала трудно, а любовь не отпускала в принципе. Кристина заявила, что слышать признаний Вани не хочет, что он отвратителен в своем порыве, и вообще, как он мог подумать, что у них может наклюнуться. И это при том, что вчера же они самозабвенно трахались на кухне. Все баночки с приправами поразбили и посмешали, а мама потом заставила гвоздику и три вида перца сортировать полночи. Она, правда, не знала, при каких обстоятельствах ее шкафчик с приправами потерпел крушение. - Эх... Жизнь была не мила. Его назвали уродом и больным ублюдком, а это знаете ли, не те слова, которые хочется услышать от любимой с двенадцати лет девушки. - Кристина... Полустон-полувздох. Как много в имени твоем! Как много сладости в одних лишь воспоминаниях! Милая! О, да, Ваня был романтиком. Он был даже слишком романтичен для реальности. Ему следовало бы родиться тонконогой хрупкой девушкой с румянцем на щечках, возникающим от одного лишь взгляда противоположного пола и неважно какого возраста. Впрочем, он и был похож на такую кралю: тонконогий, румяный, со светлыми волосенками, колечками покрывавшими его большую глупую голову. И глаза у него напоминали телячьи - большущие, карие и почти всегда грустные. - Кристина! - взвыл Ваня, падая мордой в подушку. - Кристина! Боль, душевная, тягучая, расползалась по телу и становилась физической. Грудь стягивали ремни рыданий, они клокотали и в горле, рвясь наружу. - Не могу так больше!.. Он добивался ее семь лет, и она отдалась ему, правда, один единственный раз (из жалости, наверное), а потом прогнала прочь. Как жить дальше, спросите вы? И Ваня ответил для себя на этот вопрос прямо и решительно: никак. Он решил порезать вены. Маминым любимым ножом с деревянной ручкой, которым она разделывала свинину. Чем Ваня хуже свинины?.. Правильно, ничем. Сказано - сделано! Ванну, установленную примерно сорок лет назад, тщательно помыл доместосом, поскреб мочалкой даже, наполнил теплой водой на треть и уже вынул правую нижнюю конечность из тапочка, как понял, что чебурек просится наружу. Потерпеть? А ну-ка плотину прорвет, когда он уже будет красиво лежать, гордо откинув голову, и благородный цвет крови к тому времени зальет его чугунное смертное ложе? Это ж вся картина будет не маслом, а испражнениями... Вбежит, значит, Кристина, вся такая прелестная и бледная, кинется обнимать хладный труп, а запах будет вокруг "мама не горюй, а мой в срочном порядке". И отодвинется Кристина, и заметит: - Даже умереть не смог, не обосравшись. Занесенную над голубоватой поверхностью воды ногу Ваня убрал обратно - в мягкий тапок, после чего уверенным шагом отправился в смежную комнату. Чем ближе он был к туалету, тем менее уверенным становился. В конце концов, бриджи с труселями он снимал стремительно, и как только опустил седалище на белого друга, понял, что жить на свете хорошо, особенно, если успел свои нужды удовлетворить в положенном месте. Даже самоубиваться расхотелось. - Ух! - выдохнул Ваня, использовав половину рулона бумаги с ароматом персика. Потянулся к освежителю воздуха "Морской бриз", дабы окончательно погрузить себя в райскую атмосферу - фруктовые деревья раскинули ветви, на них плоды полупрозрачны от избытка сока под кожурой, солнце ласкает лапами-лучами, а рядом плещется, пытаясь поудобнее улечься, соленое море... О чем мы говорили? А, потянулся за освежителем, как случилось нечто: полка над унитазом рухнула на унитаз, а между ними, как сосиска в булках хот-дога, застрял Иван. То ли вчера их страсть с Кристиной была подобна урагану и расшатала всю квартиру, то ли покойный батя не рассчитывал, что супруга будет складывать на хлипкую полку (ага, пятнадцать лет держалась, а тут не выдержала) пятикилограммовые порошки, кошачьи наполнители и прочую дрянь, но факт: на голову сомневающегося суицидника рухнуло все самое ценное по мнению Людмилы Штерн, в девичестве Антилопиной. Искры из глаз, темнота и свет в конце тоннеля... Убился-таки. Прости, мамуль, я был плохим сыном. - Аллё, организм, ты меня слышишь? Ваня открыл глаза и обнаружил, что частично лежит в коридоре, частично в туалете, бриджи спущены, как и в последний момент жизни, а прямо над ним возвышается некто свекольно-поджаренный в гавайской рубашке и держит в руках косу. - Коулман. Дэн Коулман, - представился Смерть, радостно протягивая пятерню. Косу он прислонил к плечу, не зная, куда ее девать - данный аксессуар был бесплатным приложением к должности и больше ничем. Дань традиции, так сказать. - Бонд. Джеймс Бонд. Ой! Ваня Штерн! - пожал шершавую ладонь предполагаемый покойный. Рукопожатие вышло более чем продолжительным: лежащий изучал стоящего и наоборот. - Ты понимаешь, что без трусов твое хозяйство проветривается, а ты при этом трогаешь половозрелого мужика? - поинтересовался Коулман. По-русски он говорил как типичный житель Вологодской области - окая. - А если я умер, то не все ли равно? Я ведь умер? - Эм... Сложный вопрос, если учитывать, что нет. Но много ли вселенная потеряет, если Смерть соврет?