Насквозь

      Ощущение, будто никогда в жизни мне не было так холодно. Холод пробирает до костей и, кажется, забирается все глубже. Не думала, что попаду когда-то в ведерко со льдом. Самое большое в мире.       Усмехаюсь про себя, не прекращая дрожать. Киллиан был прав: мирные ужины — нечто неподходящее для меня. А вот потерять сына в Неверленде, восемь месяцев встречаться с летающей обезьяной, угодить в Зачарованный Лес через временной портал, застрять в случайно сотворенной ледяной пещере — это да, это мое.       Рефлексы замедляются. Все, о чем могу думать: хочу лечь. Просто немного полежать, чтобы дождаться, пока Киллиан и папа вытащат меня отсюда. Дождаться...       — Эмма, не спи! — раздается издалека, и я с трудом открываю глаза.       — Я не сплю. Я слышу.       — Расскажи мне еще о своем сыне.       Я пытаюсь улыбнуться.       — Ты спрашиваешь только потому, что знаешь: если я засну, я умру.       Умру. Конечно, умру. Странно, почему эта мысль не пришла в голову раньше. Здесь так холодно.       — Эмма?        «Все в порядке, Эльза», — хочу ответить я. Но я промерзла насквозь и не могу произнести ни слова.       — Эмма, не засыпай!       Я прихожу в себя, когда чувствую, как лед подо мной начинает вибрировать. Пытаюсь оттолкнуться от него, чтобы хотя бы сесть, и поднимаю взгляд на Эльзу. Она силится разрушить часть стены, и что-то в ее лице подсказывает: у нее получится.        «Надежда есть всегда», — постоянно твердят родители, и, если бы мне не было так холодно, я бы устыдилась, что потеряла ее и смирилась со смертью.       — Эмма!       Знакомый до боли голос бьется о заледеневшие барабанные перепонки, а в голове всплывает мысль: единственное, что может сейчас доказать мне, что я выжила, это грубый запах соленой кожи от плаща Киллиана. Поэтому, едва Эльза помогает мне выбраться сквозь дыру, а руки Киллиана подхватывают меня на другой стороне, я что есть силы вцепляюсь в его плечи.       — Все хорошо? — спрашивает он чуть слышно, и я то ли крупно дрожу, то ли все-таки киваю в ответ.       Все хорошо. Я понимаю это тогда, когда вижу его обеспокоенное лицо, заглядывающее в пещеру, и убеждаюсь, когда веду рукой по его волосам.       Все хорошо.       — Эмма, проснись, — слышу мягкий голос прямо у уха и открываю глаза.       — Привет, — шепчу хрипло.       — Привет, — улыбается Киллиан. — Сможешь стоять?       — Думаю, да, — отвечаю я, и он осторожно ставит меня на пол. Но рук не убирает.       — Стоишь?       — Да. — У него всегда были такие красивые глаза? С сожалением разрываю зрительный контакт и оглядываюсь. — Где мы?       — В моей каюте. «У бабушки».       — В твоем номере, ты хотел сказать? — с улыбкой уточняю я.       — Твоя мать не знает, что с тобой случилось, и я... предложил Принцу ее не волновать.       — И он ни минуты не раздумывал, что его дочь...       Я не договариваю, лишь сейчас осознав, насколько мне все еще холодно. В местах, где куртка касается тела, и вовсе кажется, что кто-то трет открытую рану наждаком.       — Раздевайся, Свон, — отрывисто командует Киллиан.       — Пираты знают только один способ согреться? — стуча зубами, шучу я, но с его помощью все же снимаю куртку.       — Да, — кивает он, глядя мне в глаза, — ром. Но ты не пират, так что... Душ за дверью, полотенца на тумбочке. Горячая вода — направо.       — Т-ты и правда отлично ос-своился.       — Без шуток, Свон. Тебе нужно согреться.       Сил спорить нет. Иду в ванную, растирая плечи, и включаю горячую воду. К потолку поднимается густое облако пара.       Снимаю обувь, но заставить себя раздеться не могу, поэтому залезаю в ванну прямо в одежде. Чувствую, как все тело начинает колоть, сначала слабо, потом сильнее и сильнее. Сердце бьется быстрее, к лицу приливает кровь. Наконец-то будет тепло.       Мышцы расслабляются, я перестаю напоминать себе туго сжатую пружину. Закрываю глаза, набираю воздуха в легкие и с головой ухожу под воду.       Тепло наполняет каждую клеточку, чувствую, что даже думать стала быстрее. Мысли теснят друг друга, выстраиваясь в привычный порядок в голове.       Киллиан.       Хорошо, что в городе есть аварийный трансформатор: на восстановление линии электропередач может уйти много времени.       Киллиан.       Нужно найти Анну. Мама и папа обязательно придумают, как. Они всегда всех находят.       Киллиан.       Я должна снова попытаться поговорить с Реджиной.       Ки...       — Свон! — раздается громкое, едва меня грубо выдергивают из воды, и я испуганно распахиваю глаза.       Киллиан.       — Что случилось?       — Я стучал, а ты не отзывалась! Я подумал, что ты... — Он не договаривает и отпускает меня. — Почему ты в одежде?       — Мне было холодно, — тихо отвечаю я, все еще пытаясь отдышаться от ужаса в его глазах.       — Согрелась? — ворчливо спрашивает он, поднимаясь с колен.       — Да. Спасибо, — говорю зачем-то, и он криво ухмыляется.       — Тебе спасибо, что не утонула у меня в... номере.       Он отворачивается и быстро выходит, от души хлопнув дверью, а я глубоко вздыхаю. Снова начинаю дрожать и не могу понять, от холода или...       Выгоняю из головы ненужные мысли и стягиваю с себя мокрую одежду. «Нужно будет позвонить домой, чтобы привезли что-нибудь другое», — мелькает в голове, когда я встаю в ванной и включаю душ.       Струи хлещут по телу, приводя в себя и снова упорядочивая мысли, взбудораженные появлением Киллиана. Чувство вины затапливает с головой: я напугала его дважды сегодня. Почему мирная жизнь не для меня? Она всегда казалась скучной, хоть я и пыталась к ней вернуться еще совсем недавно. Тогда я хотела защитить не себя, а Генри и отказывалась признавать то, что жизнь в Нью-Йорке вызывала зубовный скрежет своей предсказуемостью. Я не чувствовала себя частью ни этого мира, ни того, но надеялась выбрать меньшее из зол. Пока не доказала самой себе, что мой дом — здесь. И не выдохнула с облегчением.       Встряхнув головой, вылезаю из душа. Опять не те мысли. Почему я всегда чувствую себя виноватой? Кутаюсь в махровый халат и, поколебавшись перед дверью, неуверенно выхожу в комнату.       — Киллиан?       — Ты уже? — Он бросает взгляд на часы, и я почему-то уверена: он может с точностью до секунды сказать, сколько времени я провела в ванной. Но желания проверить догадку не возникает.       — Я хотела перед тобой...       — Руби принесла лазанью и горячий чай, — прерывает он, не глядя на меня, и я не выдерживаю:       — Прекрати! Я хочу извиниться перед тобой, — добавляю тише, и он наконец-то смотрит на меня. Принимаю его молчание за разрешение и продолжаю: — Я хочу извиниться, что напугала тебя.       — Все в порядке.       — Правда? — осторожно спрашиваю я, подходя ближе.       И он взрывается:       — Конечно, нет! Конечно, черт возьми, нет! Я пережил сегодня один из самых страшных моментов моей жизни! Дважды! А ты должна представлять, что путь пирата не устлан розами!       — Извини! — отчаянно выкрикиваю я.       — Я думал, что потеряю тебя навсегда, Свон. Я нашел тебя после проклятия, прыгнул за тобой во временной портал, но отбить тебя у смерти вряд ли бы получилось. Хотя я бы, конечно, попытался.       Его слова разливаются по телу и согревают не хуже горячей ванны, но я по-прежнему стою на расстоянии нескольких шагов и боюсь подойти ближе.       — Я так обязана тебе... — начинаю я и прикусываю язык: не то, Эмма!       Киллиан усмехается.       — Рад служить.       Чувствую себя так, будто одна стою на палубе терпящего крушение корабля. Небо укрывают грозовые тучи, настолько черные, что я не вижу просвета. Второй раз за день потерять надежду? Браво, Эмма, твой личный рекорд. Лучше бы никогда ее не обретать.       — Ужин остыл, — сухо произносит Киллиан и, сделав несколько шагов, пытается пройти мимо. Мельком смотрит на меня, и я вижу проблеск чистого неба в грозовом облаке.       Кладу руку ему на грудь, и он останавливается.       — Тебе нужен горячий чай.       — Нет, — шепчу я и касаюсь его губ.       — Тогда, может быть, ром? — выдыхает он, и я тихо смеюсь.       — Не сейчас.       Он наконец-то обнимает меня, его рука касается моей шеи, и я расслабляюсь. Поднимаю руку к его плечу и вполголоса говорю:       — Спасибо, Киллиан.       Он будто этого и ждет. Накрывает мои губы своими и целует. И это опять какой-то новый поцелуй. Не похожий ни на первый в Неверленде, после которого я пыталась отдышаться добрых полчаса, ни на второй на веранде бабушкиного кафе, через который я пыталась выразить все, что испытываю.       Когда он целует меня сейчас, я чувствую легкость. Она рождается в голове и с каждым мгновением наполняет меня все больше, до глубины души и дальше, проходит насквозь. И я хочу пропитаться Киллианом, хочу, чтобы въевшийся запах морской соли наполнил легкие, а грубая кожа жилета скрипела под пальцами.       Он целует нежно, но властно. Наверное, так целуют только пираты: ставят собственническое клеймо на губах, пальцами выжигают отметины на спине. Я хочу получить это клеймо. Хочу ощущать эти отметины.       Капитан Крюк больше не даст мне его избегать. А даже если я попытаюсь, он найдет меня по оставленным меткам и пламени, которое выжжет меня изнутри в тот самый момент, когда я решу скрыться от Киллиана.       Боюсь. Боюсь его, боюсь за него. Боюсь себя, потому что перестаю себя контролировать. Когда-то я пообещала себе, что не подпущу никого так близко, но... но пирату плевать на запреты. Пират рискует жизнью и получает то, что ему нужно. Капитан Крюк получает Эмму Свон.       Он прикусывает мою нижнюю губу, и я, сильнее запрокинув голову, издаю стон. Киллиан в ответ глухо рычит, вдавливая руки в мою спину, прижимая меня ближе к себе. И я бы рада быть еще ближе, но уже некуда.       У меня звенит в ушах от осознания того, насколько он близко ко мне, а клубок из груди перекатывается к низу живота, где завязывается тугим узлом. Дышу чаще — кажется, будто весь кислород куда-то пропал, — и, лишившись остатков здравого смысла, трусь о пах Киллиана.       — Сво-он, — стонет он мне в губы, прерывая поцелуй, — что ты со мной делаешь...       — То же, что и... что и ты со мной, — рвано выдыхаю в ответ и снова впиваюсь в его губы.       У меня кружится голова. У меня дрожат руки. У меня подгибаются колени. Возбуждение болезненно окутывает все тело, стучит в ушах учащенным сердцебиением, и я крепче обхватываю плечи Киллиана, лишь бы устоять на ногах.       Он отрывается от моих губ, языком чертит дорожку к шее, и я откидываю голову. Его губы везде — на ключицах, на бьющейся у основания шеи жилке, за ухом, снова на шее. Дышу со всхлипами, впиваюсь в его плечи ногтями, пытаясь удержаться на краю сознания, но ощущение, будто балансирую на канате под куполом цирка.       Он разворачивает меня спиной к себе, прижимается пахом к бедрам — да, Киллиан, я тоже готова вот-вот сорваться, — откидывает волосы на грудь и языком касается шеи сзади.       Я стону слишком громко? Он сводит меня с ума. Сводит. Сводит.       Я разучилась дышать? Ничего, Киллиан дышит за двоих, я чувствую его дыхание на своих плечах.       Когда он успел снять с меня халат?       Почему в голове такие нелепые вопросы?       Он накрывает рукой грудь и сжимает пальцами сосок, и я резко выгибаюсь, втягиваю воздух сквозь зубы, запрокинув голову ему на плечо, прижимаясь бедрами еще теснее. Я ищу его губы, мне нужны его губы. Я умру, если он не поцелует меня.       Его поцелуй обрушивается, как шторм. И нет, я все-таки не одна на палубе корабля. А Киллиан не зря говорил, что он умелый капитан. Он говорил это? В какой жизни?       Он яростно захватывает мои губы своими, перекатывает между пальцами сосок, а левой рукой вжимает меня в себя.       — Киллиан, пожа-алуйста, — стону я и не узнаю своего голоса.       Изворачиваюсь в его руках, поворачиваюсь лицом, хватаясь за застежки жилета. Но Киллиан не дает расстегнуть ни одного замка: наклоняется и языком касается другого соска.       Я никогда не думала, что способна хотеть кого-то так сильно. Левой рукой прижимаю его голову к своей груди, а правой вслепую пытаюсь все же нащупать застежки.       Он замирает, когда мои пальцы касаются его обнаженной груди, и медленно выпрямляется. Смотрит мне в глаза затуманенным взглядом, и я стягиваю с него жилет и рубашку. Едва касаясь, веду пальцами по груди и животу к поясу брюк, но он перехватывает мою руку.       — Не сейчас, лапочка, — и, встав на колени, проводит языком по моему животу.       Снова вцепляюсь в его плечи и сдавленно шиплю:       — Киллиан, я сейчас упаду.       — Рано, Свон, — ухмыляется он, глядя на меня исподлобья, но поднимается и подхватывает на руки.       От холода постельного белья под спиной по телу бегут мурашки, но губы Киллиана возвращают жар. Неожиданно он касается внутренней стороны бедра, и я вскидываюсь, в очередной раз не в силах сдержать стон. Его горячее дыхание скользит по коже, язык рисует на теле узоры, а я тщетно пытаюсь сосчитать звезды под опущенными веками.       Что-то мягко падает на пол, и сердце снова делает несколько лишних ударов.       — Смотри на меня, — внезапно слышу над ухом, одновременно чувствуя, как Киллиан сплетает свои пальцы с моими, и открываю глаза.       Я не умею балансировать. Лечу вниз со своего каната, хватаюсь за руку Киллиана, закусываю губу, ищу саму себя в бездонных глазах и теряю там же. Его взгляд прошивает насквозь, замедляет сердцебиение и заставляет забыть, как дышать.       — Можешь падать, — шепчет он с усмешкой.       — Поздно, Киллиан.       Он входит в меня, шумно выдохнув, и я инстинктивно подаюсь бедрами ему навстречу, пытаясь получить его больше. Глубже. Полнее.       — Пожалуйста, — едва слышно умоляю я, и он начинает двигаться.       Я отрывисто стону, крепче сжимаю его пальцы, запрокидываю голову.       Я почти кричу, когда узел внизу живота затягивается туже, и Киллиан накрывает мои губы поцелуем.       Я не могу ответить. Он сцеловывает мои стоны, просит в губы: «Кричи, Свон» — и ускоряется.       Я кричу, когда по телу прокатывается первая штормовая волна.       — Теперь лазанья наверняка остыла, — проговаривает Киллиан мне в ухо какое-то время спустя и тихо смеется.       — Думаешь, мне есть дело до лазаньи? — Наши руки все еще сплетены, и Киллиан поглаживает мою ладонь большим пальцем. — Похоже, я только что потерпела крушение.       — Это было не крушение. — Он целует меня в плечо. — Ты же знаешь, что я умелый капитан, любимая.       — Знаю, — улыбаюсь я и ловлю его взгляд.       Взгляд, который, оказывается, тоже оставляет собственническую метку.       Взгляд, от которого я больше не смогу убегать.       Взгляд, который видит всю меня.       Насквозь.