Auctoritas non veritas facit legem

"Auctoritas non veritas facit legem" - "Правосудие вершит власть, а не справедливость". Томас Гоббс, "Левиафан", II, 26. - Нет. Подожди. Возьми это. Вижу, как ее и без того круглые карие глаза еще больше округляются, а рот уже почти готов распахнуться в безобразном крике. Идиотка. - Даже не вздумай орать. Если издашь хотя бы писк – я без промедления скормлю тебя псам Легиона. Люпа не получала мяса уже неделю, а ведь она совсем скоро снова ощенится. Странно ждать от рабыни, да еще и дочери плутократа смирения или хотя бы здравого смысла, но эта вроде бы передумала вопить и теперь стоит, закрыв рот обеими не очень чистыми руками, в одной из которых зажата моя плеть. Вот и замечательно. С шорохом опустив брезентовый полог походной палатки, я приступаю к собственному «разоблачению». Ох уж эти мне игры слов. Воздух даже здесь, в палатке отдает горелой плотью и ни с чем не сравнимой химической вонью оплавленных автомобильных покрышек. Там, в низине, догорает бывший город шлюх и плутократов Ниптон. Наше с Цезарем напоминание дегенератам, до чего доводят азартные игры. Первым на пол летит мой знаменитый шлем вексиллария в виде собачьей головы. Где-то на задворках сознания мелькает идиотская шуточка про собачью жизнь, но я тут же душу ее в зародыше. Моя жизнь – вовсе не собачья. Я лучший из всех frumentarii самого Цезаря. Неплохо для напуганного, откровенно слабенького мальчика из племени Черноногих? Вот его жизнь была действительно собачьей. Впрочем, все это не имеет никакого значения: он уже забыт. Теперь меня, Вульпеса Инкульту, ненавидят и презирают все filis canis всех ныне действующих на выжженной территории пустыни Мохаве фракций. Даже рекруты Легиона, те, что поглупее, иногда смеют легким движением ноздрей или недобрым прищуром глаз выразить свое недоверие. Меня это не беспокоит, потому что stulti larvae* обычно долго не живут. Я живу уже долго. Целых 26 лет. Расстегнутая броня с глухим стуком падает на пол, и я просто перешагиваю через нее. Теперь к телу липнет только бордовая тряпка, пропитанная потом и кровью, покрытая вечной, сводящей с ума, радиоактивной пылью Мохаве. - Ты знаешь, что с этим делать, cane*? Ну конечно, ты знаешь. Об этом красноречивее тебя самой расскажут шрамы от этой же самой плети, один из которых пересекает даже твое лицо. Война…война никогда не меняется, и всегда особенно жестока к низшим существам - женщинам. Тебя освободил лично я, попросту сделав своей рабыней. Согласно «Pax Romana», человек может быть полезен либо как орудие войны, либо как рабочая сила. Быть рабыней для женщины, которой на войне не место – лучшая из возможных участей, большая удача. Рабство благородно, служить Легиону – почетно, даже если оно заключается в перетаскивании тяжелых грузов или ублажении солдат. И вот ты уже согласна со всем этим. Вероятно, cara, ты задержишься около меня дольше, чем твои менее сообразительные предшественницы. Глупые обычно долго не живут, я уже говорил? Я с некоторым удовольствием освобождаюсь от остатков того, что неделю назад было одеждой. Мне сложно сосредоточиться, слишком много ненужных, нежелательных эмоций, которым необходим выход. Секунда – и я совсем рядом. Твои карие глаза против моих льдисто - голубых. - Сейчас ты. Будешь изо всех сил бить меня этой плетью по спине. Не слишком часто. Не слишком слабо. Я буду считать удары. Завизжишь – я придушу тебя своими руками. Сделаешь, как я приказал - получишь вон ту трофейную банку свинины с бобами и пачку «Сахарных бомб». Напряжение уже невозможно терпеть. Цезарь ценит меня за умение владеть собой, но сейчас мне кажется, что еще минута – и даже его главный frumentarius не справится. Я должен разобраться, почему обыкновенная, рядовая, если не считать моей гордости - убийственной «лотереи», операция по зачистке города от плутократов настолько выворачивает меня наизнанку. Когда мы с несколькими деканами возвращались в походный лагерь, терпеть это белое каление внутри было еще можно. Теперь уже нельзя. И я, повинуясь какому-то странному порыву, встаю на колени, руками вцепляясь в спинку насквозь ржавой довоенной медицинской койки. - Procedo. Procedo, я сказал! Первый робкий удар не приносит ничего, кроме усталого раздражения. - Сильнее, lupa. Вспомни, как я воспитывал тебя, плутократская шлюха, когда мы взяли ваш жалкий поселок, глупая ты коро… И тут на меня, наконец, снисходит долгожданная, настоящая, обжигающая льдом, боль. Красный туман ярости, мешавший видеть дорогу в палатку, понемногу рассеивается, я сильнее стискиваю руками ржавые перекладины и тихо произношу: - Unos. Еще удар. Выдыхаю: - Duo. Быстрее. Это похоже на укус… нет, пока не касадора, но на рад-скорпиона вполне тянет. - Tres. Ты способная ученица. Я вновь слышу звук плети, а потом всем телом ощущаю ее живительное прикосновение чуть пониже лопаток. - Quattuor. Как ни странно, с каждым ударом мне становится немного легче: я сосредотачиваюсь на боли, которую испытываю, и могу отвлечься и не ду… - Quinque. …мать об этой грядущей триумфальной для Легиона Цезаря, битве за Дамбу Гувера. Вместо этого передо мной снова появляется лицо, которое я видел 18 минут назад. - Sex. Чувствую, как по располосованной спине скатывается первая капля крови. Почему-то мне кажется, что она абсолютно черного цвета, без единого алого отблеска. Так велик мой гнев в отношении этой отвратительной пустошной выскочки, этой дегене… - Septem. …ратки, которая выбежала на на дорогу прямо перед ниптонской ратушей, размахивая своей допотопной варминт-винтовкой. Казалось, ей, этой мрази, и дела нет до грандиозного представления, которое я устроил несколькими часами ранее. Даже ряды распятых на телеграфных столбах плутократов ее не впечатлили, даже насаженные на пики головы жителей этого скорпионьего логова, вот так, настолько спокойно она подошла к нашему отряду. Сука. - Octo. Курьер. Та самая, о которой донесли мои фрументарии: восстала из мертвых после того, как ей всадили в башку сразу две пули, и тут же примкнула к НКР, как послушная шавка. Что ж, тем лучше. Для меня. Пусть плутократы с ее помощью узнают, на что способен великий и несокрушимый Легион Цезаря, пусть расскажет про Ниптон. Ласково говорю ей, чтобы не боялась, добавляю, что не распну ее на кресте, как тех ниптонских дегенератов, приказываю подойти… Faex, как же больно. Сжимаю губы, а потом произношу: - Novem. Ты совсем не стараешься, vacca stulta. Не заставляй меня снова меняться с тобой местами. Новый удар осмелевшей рабыни обрушивается на мою покрытую сочащимися кровью рубцами спину как некое озарение, после которого я, наконец, понимаю: та недобитая сука, Курьер…подошла ко мне слишком близко. Слишком бесстрашно смотрела на меня, то и дело кулаком вытирая радиоактивную пыль и мазут со своего круглого лица. Совсем девчонка, и надо же – ничего не боится. Не боится даже меня, Вульпеса Инкульту, за которым остаются лишь сожженные города! И хорошо, если сожженные. Вот лагерю НКР «Серчлайт» повезло куда меньше, когда мои преданные рекруты открыли на его территории контейнеры с радиоактивным веществом, при этом пожертвовав собой. Теперь небо над «Серчлайтом» всегда затянуто тучами радиоактивного пепла, а вместо солдат по его улицам носятся дикие гули* в военной форме Новой Калифорнийской Республики. А эта Курьер – ей хоть бы что. Стоит, смотрит. Говорит так, будто… - Decem. Великий Марс! …плевать ей на все бесценные уроки, что я преподал жителям Ниптона. Но весточку передаст. Древняя варминт-винтовка, которая вот-вот развалится, за спину заправлена. Руки на груди скрестила, носком видавшего виды ботинка чертит в пыли полосы. И я благодарю Марс за то, что на мне почти новые непроницаемые солнечные очки, и она не может заглянуть мне в глаза. Что же в ней, очередной плутократской шлюхе, такого особенного? Почему сверлит меня взглядом так, будто я все тот же тщедушный мальчик из племени Черноногих, чью семью убили легионеры, снова избитый и изнасилованный, трясусь в повозке, которая везет меня в будущий Форт? Что она знает обо мне? Почему от нее пахнет машинным маслом, отвратительным ядом плутократов – виски, а еще чем-то, что я не могу идентифицировать? Может быть, так пахнет та безрассудная «свобода», которой очень гордятся имбецилы вроде нее или ее излюбленных НКР? Почему в моей груди не проходит это саднящее чувство, будто не было всех этих лет в Легионе, полных дисциплины, военной славы, целеустремленности, чистоты тела и духа, безудержного роста новой цивилизации… - …Undecim!! …Цезарь всегда говорил мне, что довоенный философ Гегель представлял развитие как разрешение конфликтов в три стадии: тезис, антитезис и синтез. Двуглавый Медведь…его тезис слишком слаб, слишком либерален, демократичен. В армии НКР служат даже женщины, а это никуда не годится. Мы, беспощадные воины Марса и Цезаря, хозяина 86 племен, имя нам – Легион, мы - тот самый мощный антитезис! Синтезом же станет решающая схватка Быка и Медведя, в результате которой родится новая империя, лишенная недостатков. Безупречный новый мир, который построим мы после того, как бомбы 200 лет назад очистили планету от остатков эпохи грязных плутократов. И я, Вульпес Инкульта, буду стоять по правую руку самого Сына Марса… и тут меня до ребер жалит новый удар плети. В глазах темнеет, и я выдыхаю: - Duo…duodecim. Дышать становится все труднее, боль все нестерпимее. И тут я, словно в меня ударила молния, вспоминаю все: как полуживой, с кровью, бегущей по ногам, точно так же стоял на коленях перед бывшим мирным Последователем Апокалипсиса Эдвардом Сэллоу…Позже он возьмет себе имя Цезарь. Как Сэллоу решил, что из меня «может выйти толк», хоть я и старше, чем другие мальчики. Как я слышал голоса мамы и сестры, которых так же изнасиловали, а потом убили люди в бордовых одеждах с эмблемой Быка. Как я волевым усилием забыл все это…чтобы выжить. Как я научился отвечать насилием на насилие, а в случае, когда это невозможно – лгать, обманывать, брать хитростью, заставать врасплох. Как преуспел. Как стал фрументарием, а позже возглавил фрументариев. Как уверовал, всей душой уверовал в то, что все это – не зря. И вот теперь, готовый предоставить НКР этот чертов антитезис Цезаря, надеть истощенное медвежье тело на рога мощного Быка и размазать его по скалам Мохаве, я… сейчас сломаюсь от легкого ветерка свободы, которой я никогда в жизни не знал. Которую выдохнула мне прямо в лицо та проклятая Курьерша. С которой, подсказывает мне мое лисье чутье, мы еще не раз встретимся. - Tredecim! Хватит! Пошла вон! ВОН, Я СКАЗАЛ! Рабыня, вскрикнув, пулей вылетает из палатки. Moecha putida. Грязная шлюха. Я остаюсь лежать между ржавой койкой и довоенной радиоустановкой. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я встаю и, шатаясь, иду в обход всех любопытных глаз к ночному озеру, где смываю с себя кровь. Доспехи фрументария скроют все позорные следы сегодняшней ночи. Уже завтра Цезарь потребует от меня подробный отчет обо всем, что произошло в Ниптоне. Мой господин будет доволен. Мимо меня идут двое дозорных. - Ave, Вульпес. Верны Цезарю. - Ave, amici. Vale.