vicious circle of poetry

«Все люди обладают слухом, но у миллионов он как у рыб, но один из этого миллиона — Бетховен. Так во всем: в поэзии, в художестве, в мудрости… И любовь имеет свои вершины, доступные лишь единицам из миллионов».

В то лето я был проездом в городке Черри-Хилл, в графстве Камден. Мы держали направление в Филадельфию, но по дороге истратили весь бензин, и пришлось сделать остановку, которая затянулась не на один день. Выставки, галереи, театры и кабаки. Вся домашняя атмосфера тауншипа привлекала меня своею простотой и изяществом. Скромные женщины в длинных платьях, с убранными волосами, легкими движениями; мужчины с приветливыми выражениями лиц, одетые в серые и черные костюмы; небольшие домики, украшенные зелеными насаждениями, а также лозами винограда. И субтропический климат. Черри-Хилл был маленьким местом уединения для меня. Я не мог оставить свою находку так быстро. Целые дни я проводил в городе, гуляя по нешироким улицам, любуясь каждым проходящим человеком (здесь, в Черри-Хилле, люди были словно расслабленные и хранящие тайну жизни), расспрашивая садовников, ухаживающих за свежими розами (я некогда был увлеченным флористом и все великолепие цветов поражало меня своей необыкновенной красотой), а вечерами беседуя за столиками в барах или кабаках с милыми женщинами, являющимися женами интересных людей: одни были художниками, вторые — коллекционерами, третьи — работали на высоких должностях, а кто-то был путешественником, задержавшимся в тауншипе «на пару дней», как и я. Все было удивительно в этом городке: и животные, и жители, и погода, и архитектура, и часовая башня с отколотой стрелкой на гигантских часах. В один из вечеров, когда я подъезжал на такси к излюбленному бару на одном из перекрестков в центре города, я заметил невысокую фигуру, что стояла возле здания. Она была освещена слабым неоновым сиянием вывески, и я не без труда разглядел лицо молодого человека. Что-то подсказывало мне: это не просто так! Это некто особенный! Этим человеком я всерьез заинтересовался, даже когда он не обратил на меня ни малейшего внимания: я знал тогда, что вот она, та самая судьба. Я придержал ему дверь, а он прошел мимо меня, равнодушно скользнув взглядом светлых карих глаз, не дав своему лицу показать, что я каким-то образом заинтересовал его. Тот вечер он просидел один за виски, низко склонив голову над столом, как будто бормоча себе под нос. Изредка он поднимал свою голову, и я мог разглядеть его утомленное печальное лицо. Я не решился к нему подходить, непонятное чувство останавливало меня от подобных действий, даже если я и хотел лишь помочь. Краешком глаза наблюдая за юношей, я наслаждался обществом поэта Н. и его прелестной жены, которая, смеясь над каждой моей шуткой, держала свою маленькую ладошку чуть выше груди. Действительно, вечер тот имел свою чудесность. Второй раз я встретил его в том же баре через три дня. Он казался теперь совсем другим: красиво, по моде того времени были уложены его волосы, чистый, гладкий костюм придавал строгости и прибавлял в росте, лицо отдавало свежестью и молодостью, а улыбка открывала внутри меня приятное теплое ощущение в области сердца. Я тогда и понял, что люблю и не боюсь думать о таком. Я чувствовал подобное когда-то, но в таком глубоком детстве и так неважно, что сравнение не допускалось. Он рассказал мне, что три вечера назад он потерял вдохновение и пришел найти его хотя бы на донышке его бутылки виски, но напрасно. Он был писателем. Черкал в своей записной книжке вырванные мысли, немедленно зачеркивал, так же немедленно злился и глубоко вздыхал, стараясь прогнать гнев. Он и тогда был таким: строгим, решительным и далеким от меня. Я все пытался притянуть писателя ближе, раскрыть его, но словно мокрая рыба в руках, тот ускользал от меня, скрываясь за стенами улыбок, смеха и разговоров. Я остался в Черри-Хилле, не рассматривая мысли уехать теперь, когда нашел самое дорогое. Но ни поиски, ни само открытие любви не было так трудно, как одно ее удержание. Они растворялись в теплом вечернем воздухе. Простой поворот головы в мою сторону, улыбка, слепленная словно по привычке, от затуманенного взгляда в мои глаза — они только и растворялись. Все его недостатки или мелкие неудобные привычки, вроде жевания с открытым ртом или раздражающего стука металлической ложечки о стенки чашки с чаем, — право, растворяются. Тихий день нещадно угасал на наших глазах, но ни я, ни он, никто так и не пытался поймать его за уши и притянуть обратно, мол, нам еще нужно немного света. Небольшого свечения тех вывесок было бы достаточно, вполне достаточно, чтобы рассмотреть его прелестное милое лицо, склонившееся над речной гладью. В светлых глазах слегка отражалась эта мутная рябь воды, которую создавал маленький ветер или выпрыгивающие рыбы. Все было спокойно, и мы не говорили пока что. Слова ни к чему здесь — хорошо и без этого, думалось мне тогда. Но долго стоять без дела он не мог — быстро надоедало это стояние на месте, медленное переступание с ноги на ногу, неловкие переглядывания — потому он двинулся так степенно, словно аккуратно перешагивал через нечто неприятное, лежавшее на земле. Мне ничего больше и не оставалось, как пойти вместе с ним, хотя, скорее, за ним. Я же шел, будто спешил куда-то, будто за мной кто-то постоянно гнался, так что я неловко хватался за рукав его куртки, без слов намекая на то, чтобы тот шагал немного тише. — Отчего же ты не предупредил меня о дожде? — спросил он, глядя на горизонт, где ушло солнце, но появились зловещие, темные тучи. Я бросил быстрый взгляд на него: усмехается, насмешливо кривя розовые тонкие губы. Разумеется, это было сказано, случайно брошено, чтоб позлить меня очередным едким комментарием. — Как бы я и узнал? — пробормотал, только сильнее вцепляясь в его руку. Он лишь смеялся, радуясь моему тихому гневу, зная, отчетливо зная, как я не любил злиться напрасно. — Право, ну не веди же себя так! Знакомый прищур медовых глаз, от которого я остывал немедленно, и последующий резкий поцелуй в щеку — мы успели прийти до дождя. Тепло улицы сменилось порывистым ветром и завываниями в трубах парадной. Дом, в котором он жил, был сложен из белого камня, ставшего бурым от городской пыли, чьих-то коричневых следов, детских рисунков — все это соединилось вместе и давало непонятный смешанный цвет. Стены парадной были украшены (для кого-то вполне и изуродованы) граффити и надписями, но дверь его квартирки была вполне себе обычной. Мы как раз поднимались на нужный этаж, когда за стеклами небо осветила сверкающая молния и секундой позже прогремело тяжелое эхо грома. Парень заложил крючком дверь, а я почувствовал безопасное пространство вокруг. Комната была хорошо обставлена и создавала ощущение простора, в дальнем углу стояло пианино, на котором я иногда давал небольшие концерты для единственного слушателя с хитрой улыбкой, одна стена была полностью занята для коллекции его пластинок и фильмов. В окно стучали капли, поэтому он прикрыл его плотными вишневыми шторами, не включая даже лампу. В такие дождливые дни мы по обыкновению запирались в комнате, которую он занимал в доме мадам Ш., читали друг другу книги из классики, и когда-то я мог сыграть ему любимые мелодии. Порой мы выпивали, но чаще всего основным занятием были разговоры. Мы говорили обо всем, что только приходило в головы: о кино, о музыке, о количестве оставшейся воды на планете, об истории, о резиновых уточках для купания в ванной. Все могло стать темой нашей уютной беседы возле дивана. Бывало, что в гремящем эхе грома он слышал что-то невообразимо печальное, тогда он обнимал меня за плечи и молчал, долго-долго, но после засыпáл меня вопросами про галактики или про то, как пошить костюм на выставку в галерею, или о чем-то совершенно глупом. И единственное, что мне оставалось — это кротко отвечать. Грусть его проходила, и он дремал возле меня. Однако, сегодня никакой грусти я не слышал, даже когда он слегка замер, заваривая чай в маленьком фарфоровом чайнике, служившем скорее декорацией. Я мог бы подумать, что сейчас он снова обнимет меня, как и всегда. — Джерард, ты бы сыграл что-то хорошее, как ты умеешь, — не поворачивая своего лица, попросил он, а я заметил его дрожащие руки, разливающие горячую воду в чашечки. — Ты мало играешь в последнее время, и мне пришлось поговорить с Томом из лавки, чтобы продать ему пианино. Ты ведь, верно, не будешь больше ни петь, ни играть, ни даже приходить ко мне. — С чего ты взял это? — мне было удивительно слышать такое, но его слова, пожалуй, были даже обоснованы тем, что мне дали место в театре музыкантом при разных постановках. Я освоился в тауншипе и имел свою закрепленную позицию, которая приносила мне немало радости. — Не смей думать о таком, Фрэнк, это только работа в театре. — Другие люди будут слушать мои любимые мелодии, сыгранные твоими руками, — в голосе его была та самая печаль, честно и трудно скрываемая. Его грусть была для меня, как завывания скрипки или выбитое чердачное окно. — Я не хотел бы делить тебя… Я не отвечал. Потом я много думал над его словами, но не мог сложить целый паззл, когда кусочки постоянно меняли свою форму, как только я находил правильный. Его желание завладеть казалось пугающим и невозможным к остановке. Словно поезд, летящий в обрыв. Юноша дернул головой, садясь передо мной на колени и прикасаясь к моим рукам. Его длинные изящные пальцы аккуратно гладили ладони, а я ощущал свою любовь где-то возле горла. — Помнишь, как ты пел? Лишь для меня, только для меня одного. Был вечер: сырой, холодный и ветреный. Я еще болел и хотел услышать именно ту итальянскую песню, непременно итальянскую, с твоим английским акцентом. Мне после лучше стало, а я даже не поблагодарил… — Да я же тогда и в глазах увидел, что тебе хорошо. У тебя даже щеки стали румянее и глаза заблестели. — его губы слегка дернулись, пытаясь изобразить улыбку. Ему было неловко, и по какой-то причине грустно, теперь я уже точно говорил об этом. Но он не обнял и, значит, он хотел того уединения, что я нашел в этом славном городе. — И ты… приходил каждый день, приносил всякое… фрукты, шоколад и книжки с цветными картинками. А я даже не поблагодарил… — голос его становился все тише и глуше, словно бы мы стояли и общались через дверь, обложенную подушками. Но мне не нужно было его благодарности. Я был счастлив его улыбкам, испачканному в шоколаде рту, проходившей болезни. Мне нужно было всего одно ласковое действие в мою сторону, один только поцелуй в висок. Ничто не было так радостно мне, как радость самого Фрэнка. Парень прилег на диван, аккуратно укладывая голову на подушку, самодельно вышитую цветами, придвигаясь к краю, чтобы задевать мои волосы своею теплою рукою. За окном слышались только постукивания легких капель о прозрачное темное стекло. Мы много и часто говорили, но никогда не затрагивали любовь. Он никогда не был открыт мне, как веера в руках томных светских женщин. Я не знал, что ему могло нравится: прелестные женщины в светлых платьях, очерчивающих их фигурки, их жесткие зачесанные волосы, яркая губная краска, а может, крепкие загорелые мужчины, поправляющие идеальные галстуки. В такое время общество «практикует» разную любовь, пробуя и не стесняясь нового. С началом века над миром будто открыли большой занавес, впускающий сотни неизвестных изобретений, тысячи развлечений, миллионы грехов… Все вокруг менялось так быстро, словно бы внезапно рядом с Землей пронесся вихрь, поставив предметы под разными углами. Людям теперь были доступны многие, если не все, замечательные вещи, но по-прежнему дамы и господа проводили время возле алкоголя, публичных домов, искаженных своей неискренностью театров и музыкальных баров. Все менялось: любовь превращалась в безделушку — было бы чем занять сердце, обязательно требовалось показать, что и у меня пара имеется, я тоже постиг всю глубину любви. Однако же общество всплыло на поверхность и с удовольствием смотрит через мутную воду на дно, рассказывая необыкновенную ложь о подводных красочных рифах. Я любил Фрэнка простой, обычной, непримечательной любовью, которая могла заменить весь мир, только бы ему досталось все хорошее. Мне не нужно было его внимание ко мне, только если бы хоть разочек в день увидеть его возле экипажа с папиросой между розовыми тонкими губами, искривленными в улыбке искренности. Но он не отличался от общества… Если бы я мог заметить, разглядеть через свои чувства его настоящего, увязшего в увлечениях, страстях и алкоголе, то я бы сразу же, в любое время, примчался к нему, чтобы отвести от подобного. Мы изредка появлялись вместе, но тогда был особенный вечер. В город заехал известный писатель, только что отправивший свою свежую книгу в печать. В его честь устраивали небольшой ужин в скромном ресторане. Фрэнк непременно желал оказаться там, воспользовавшись моим статусом музыканта при театре, ведь творчество этого писаки было ему по вкусу. Кем бы я был, если б отказал ему! Пришлось отложить в сторону начатый подарок — я вязал полосатый шарф, который бы парень смог носить в зиму — чистить свой парадный костюм, душиться, но не очень сильно, иначе бы такой резкий запах сочли дурным тоном, просить подавать экипаж и забирать Фрэнка из прачечной. На таких вечерах скорее показывали себя, свое тело, облаченное в дорогие наряды, то есть; все притворно-слащаво, в каждом приветствие проскальзывает искусственные нотки, в каждом поцелуе виднеется ложь, в каждом взгляде есть что-то наигранное и лицемерное. Фрэнк идеально вписывался в любую компанию, стоящую возле деревянных столиков с бокалами шампанского или вина, а также маленькими тарелочками искусно нарезанного сыра. Я наблюдал за его быстрыми глазами, губами, часто прикладывающимися к щекам едва ли знакомых людей и холодному бокалу, за легкими движениями, когда он приобнимал смеющихся девушек, непременно рассказывая им что-то веселое. Я чувствовал себя прескверно и гадко, стараясь задавить противное ощущение, жгущее меня изнутри. Я мечтал стоять рядом с ним, развлекая его открыто, пошло и бездумно, целовать его блестящие щеки своими губами, перебирать его красивые пальцы, считать каждую родинку на его лице и шее. Мне не было весело, когда вокруг разукрашенные двуликие люди плясали, выделывая неизвестные мне фигуры танца, ритмично отбивая каблуками по полу, неприлично громко смеясь от мерзких развратных шуток, чересчур много выпивая и так далее. Все смешалось в нечто яркое, отрывистое, мерцающее. Словно в непрерывно вращающемся кругу я видел размалеванные лица, золото высоких потолков и его затуманенные глаза. Я медленно ходил по залу от одного столика к другому, слушая обрывки разговоров, сам не вставляя ни слова. Я не мог скрыть презрения в своем взгляде, думая, до чего же мы опустились! В углах зала мужчины окружали женщину, не переставая нелепо и дешево пытаться позвать ее к себе, чтобы закончить ночь известным образом. Маленькие чиновнички не могли отпустить бокал, наполняя его снова и снова, затравленно озираясь по сторонам: не заметил ли кто, что они выпили больше положенного? Женщины старались опустить платье все ниже и ниже, привлекая внимание оставшихся мужчин, которые проверяли комнату на предмет симпатичных женщин. Фрэнк делал утонченные и чужие улыбки, кивая головой каждому слову незнакомой мне женщины с завитыми рыжими локонами. Его рука обвивала ее талию, слегка поглаживая тонкими пальцами, а ее бедра были крепко прижаты к его телу. Мне было мерзко видеть это. Я отвернулся, чувствуя жжение в области лба, будто кто-то не отпускал своих глаз от меня. Я заметил его: это был слегка седой мужчина, сидящий в мягком коричневом кресле с пустым бокалом в руках, не спускающий своего острого взгляда. Я немедля подошел к нему. Пару минут мы находились в молчании. — Признайтесь, вам неловко находиться здесь, — скрипучий голос мужчины звучал так, словно бы тот не говорил сотни лет. — Эти вечеринки не для вас. Вас что-то мучает, не так ли? Я кивнул: — Подобные… сборища кажутся мне неестественными, только и всего. — я подумал, стоит ли говорить больше? — Эти люди пришли ради удовлетворения своих плотских потребностей. — Они утверждают, что пришли за любовью, — иронично пожал плечами мужчина. Он сверкнул глазами, ласково улыбаясь то ли мне, то ли подошедшему официанту, который наполнил наши бокалы французским вином. — Любовь! Вот! Вот во что они превратили такую любовь: в пошлые шутки, анекдоты на оборотах картонных карточек и одной, единственной, ничего не значащей ночью. Они хвастаются ею, словно новой лисьей шапкой, которую завтра же потеряют при первых порывах ветра… Они не знают прелести… Как ждать целый вечер, чтобы увидеть, как гаснет свет в окне, как тени перестают двигаться… Как смотреть на него… нее… И наслаждаться этим присутствием, ароматом, теплотой. Как вдыхать запах платка, случайно оброненного им, как трогать перо, которым он писал… Это намного интимнее, таинственнее, чем… чем целоваться по грязным углам, а утром не вспомнить и лица… — я дрожал, охваченный странным отчаянием и гневом. Я видел Фрэнка, целующего ту рыжую барышню, их соединенные руки, и понимал, что моя любовь прогнила и теперь не стоит почти ничего. — У всех разная любовь, дорогой мой. Кому-то нравится грязь и похоть, греховная любовь, в двух словах. Но кто-то видит в любви что-то… — мужчина обратил на меня свои выцветшие водянистые глаза, в которых я прочитал ни что иное, как жалость, — Я был влюблен когда-то… Она была богата, меняла платья каждый день, выбирала новые прически каждое утро, посещала каждый бал, устраивала их сама… Она была знаменита тем, что на ее пиршествах не было правил: делай, что пожелаешь. Я был влюблен в нее, и я, признаться, однажды почти дал ей увидеть себя, когда хотел взять потерянную ею брошюру. Она занималась непристойными вещами со своими кавалерами, а я продолжал ее любить. Она погрязла в лжи, а я продолжал ее любить… Но я понял недавно: многие хотят найти ту чистую любовь, о которой вы говорите, но многие из них не находят и счастья, они умирают, не получив ничего. В их жизни был огонь, надежда и всем своим существованием они говорят, что счастье, любовь… Они есть. Нам нужно время, чтобы отыскать золото в куче грязи. Я думал, что отыскал золото в куче грязи. Я отыскал Фрэнка среди таких же писателей, как и он. Но я ошибался. Я не видел его больше. Я читал все его последующие книги, стараясь разглядеть среди высоких полок его оборотов и нелепых слов намеки, разочаровывая себя даже тем, что посмотрел на книгу и его имя, напечатанное на обороте. Я продолжал вспоминать его незаправленную кровать, которую я с таким удовольствием заправлял, чтобы впитать в себя ауру моей сонной любви, его стихи, зачитываемые им же в шутливом тоне, его поиски вдохновения, заканчивающиеся его пьяными тихими откровениями, как я считал его родинки на спине, мягко и неспешно проводя по ним сухими подушечками пальцев, как играл ему вечерами, а он сидел возле моих ног, положив голову на свои колени. Я вспоминал его глаза, в которых зажигались звезды, когда он рассказывал мне про девушку, которую он видел вчера на улице, про мужчину, который любезно проводил его до дома, про всех его «любимых людей» на ночь или две… Но больше всего я вспоминал наш первый и последний поцелуй в костюмерной после концерта. Я не забыл его сухие апельсиновые губы до сих пор. Я не видел его больше. Хотя, возможно, это был он: на станции, может, я заметил его худую невысокую фигурку. Я приложил свою ладонь к стеклу и был готов поклясться, что заметил его чудесные глаза. В последний раз.