После стольких лет

***

— Маленькие бесенята, вы не даете спать своей маме вот уже четвертые сутки, — прошептал он, входя в детскую, где по обе стены стояли две высокие кроватки. Одинаковые. Белые. Для этих двух, совершенно одинаковых белобрысых голов, которые еще с минуту назад горланили хором. Но завидев отца, они тотчас успокоились и весело улыбаясь, лепетали что-то на понятном только им двоим языке. — Вот вы тут смеетесь, а мамочке и правда нужен отдых,— уголки его губ вытянулись в улыбке. Один из близнецов, очень неразборчиво пропищал что-то похожее на «папа» и одно только это подействовало на него как самое мощное заклинание. Он машинально скинул с себя мантию и, оставаясь в одной из своих белоснежных рубашек, ослабил свой серебристо-зеленый галстук, прямо скажем, его любимый.       Он подошел к кроватке малыша который, как ему показалось, звал его, и очень ловко усадил к себе на руки. Скорпиус. Одно из его сокровищ. Круглолицый малыш, чьи белоснежные волосики, даже не смотря на его младенческий возраст, уже лежали почти идеально, только вот одна, постоянно выбивающаяся, прядь так и норовила залезть в глаза. В глаза, которые, казались настолько серыми, что смело могли соперничать с небом во время грозы. Но очень живыми, как у мамочки. Такими, какие топили лед его собственных глаз цвета стали. Не смотря на то, что маленькому Скорпиусу было всего восемь месяцев отроду, он уже имел точеные черты лица, острый нос, очерченные полные губы и немного кривую усмешку. А еще огромные, как блюдца, глаза, длинные ресницы и еле заметные веснушки, которыми, кстати, наградила его мама.       Из соседней кроватки донесся громкий всхлип, предвещающий бурю и отец поспешил ко второму близнецу — Таурусу, который, ко всему прочему, мало чем отличался от Скорпиуса. Только, казалось, волосы не настолько светлые, отдают медью, но цвет глаз упрямо вторил стальному цвету глаз отца. И этот взгляд, немного свысока. Таурус. Второе из его сокровищ.       Он взял двух своих крох на руки и уселся в кресло-качалку, прямо напротив окна. Ему открылся чудесный вид его собственного сада. А еще густой лес уходящий куда-то вдаль. И небо. Всепоглощающее, черное летнее небо. С желтоватым диском луны и огромными звездами. Его сыновья поудобнее устроились на нем, а он, невербальным заклинанием приказал креслу-качалке двигаться. Спокойно. Плавно. Успокаивающе. Даже для его неугомонных близнецов. Он смотрел в окно, пока его дети усыпали в его руках. Луна была огромной. Она освещала все пространство. И этот сад. Прекрасный сад. Она сама им занималась. Почти без магии. Так как могла только она. Живые изгороди. Цветочные арки. И трава, мягче чем самый прекрасный ковер. И только заколдованные светлячки, которые вот уже два года служили светильниками в этом саду, спокойно порхали от кустов роз до пионов. Он не поменял бы ни сантиметра в этом саду, так прекрасен он был. Как и она. Его прекрасная супруга. Женщина, которая спала за стенкой. В их спальне. Женщина, которая вот уже семь лет жила под его кожей. Не надоедая. Не утомляя. Но каждый день, въедаясь в его душу только сильней. Малыш Таурус сладко засопел. Уснул. Эти двое были похоже на ангелов. Но только когда спали. В остальное время они были бесятами.       Их магические способности проявились спустя пару месяцев после рождения, что было удивительно даже для Малфоев. Причём, если первые порывы были скорее выбросами стихийной магии, то вскоре, стало казаться, что мелкие взрывы и постоянное перемещение предметов по всему дому, вполне контролируемо со стороны близнецов. Казалось, их дом соткан из звуков бьющейся посуды, детского смеха и воплей Живоглота, которому доставалось чаще всего. Но только она справлялась со всем этим, приводя в гармонию все существование в новом поместье молодой семьи. Но даже ей, его сильной жене, нужен был отдых.       Перед его глазами возникли непрошенные картинки. Тот день. Тот ужасный день и полночи. Когда он умер тысячу раз. День когда родились его первенцы. Святой Мэрлин, что же он пережил тогда.       Длинный коридор родильного отделения Больницы Св. Мунго. Ужасный, белый коридор. Он торчит здесь уже девятый час. А она там. В родильной. Кричит. Орет. Разрывая в мясо барабанные перепонки и, кажется, его собственную душу. Вызывая ненавистные ему воспоминания из прошлого. Ужасного прошлого. Когда она ещё не была его. Но тогда он спас её. А сейчас не мог. Восемь с половиной часов он находился в этом коридоре. Ходя из угла в угол. Быстрыми шагами. Как загнанный в клетку зверь. Их родители. Там. В этом коридоре. Кажется, его мать успокаивает её мать. Какая забавная картина. Он бы обязательно позабавился над этим, если бы не слышал этих ужасных криков. Его мама очень сильная женщина. Он знал каких усилий ей стоило вот так просто держать за руку его тёщу. Но она держала. И шептала что-то ободрительное. А та благодарно улыбалась ей. Их отцы, хоть и держались отстраненно, но все же тоже смеряли друг друга участливыми взглядами. О, Мэрлин, ну почему так не может быть всегда!? Простая семейная идиллия. Он, кажется, даже заулыбался сам себе. Но затем… Все стихло. Он не слышал её голоса. Наверно, весь этот кошмар закончился. Должно быть, наконец-то. Минута облегчения пронзила все его мышцы.       Но в следующую минуту он увидел панику. Целители выбегали из палаты, кто-то забегал в неё, какие-то новые сосуды. Отвары, зелья. — Что, черт вас дери, здесь происходит?— он подловил одного из лекарей. — У вашей жены прекратились схватки, — верещал крохотный лекарь. А он слышал, но не мог понять, — Так иногда бывает. — Что бывает? Что, мать твою бывает? Что значит схватки прекратились? Мама! — взмолился он, — Скажи, что это значит! — Что вы намерены предпринять? — рядом с ним материализовалась статная фигура его матери. — Мы дадим ей зелье, после чего можно будет извлекать плод операционно, — пропищал в ответ лекарь. — Плод? У нее близнецы, — голос матери был ледяным, — Их двое! — Мадам, ваша невестка потеряла слишком много крови, мы не уверенны в том, что сможем спасти её, не то, что сразу двоих детей.       Внутри все похолодело. Ноги подкосились. Ему казалось он замер в замедленном падении. — Мама, что этот гнусный гном сейчас сказал? — ему хотелось услышать от нее что-то хорошее. Что с ней, там, в этой чертовой родильной, все хорошо. Что их малыши, которых они так ждали целы и невредимы. Но она молчала. Так обжигающе. У него из-под ног уходила земля.       Он слышал как стальной, приказывающий голос его отца ледяным кинжалом проходился по проклятому лекарю. — Если с моей невесткой или моими внуками что-то случится, вы можете забыть о своей больнице. Вы все!! — отец редко выходил из себя и это был как раз тот случай, — И уж поверьте, моих полномочий хватит, уволить вас всех, шарлатанов, к чертовой матери!       Он слышал это уже как в тумане. Ему нужно было к ней. Он должен был её видеть. Она запретила ему быть с ней во время родов. Он обещал ей. Но… А она, черт бы её побрал, обещала что будет жить с ним долго и счастливо! Давным-давно. В том лесу. Когда она стала окончательно его. А он безвозвратно её. И тогда он поклялся, что все у них будет хорошо. А она пообещала, что они будут долго и счастливо. Но сейчас она умирала в этой чертовой родильной. Хотела бросить его. ЕМУ НУЖНО БЫЛО УВИДЕТЬ ЖЕНУ.       Он просто отодвинул стоящего рядом с дверью лекаря и прошел в палату. Как в бреду. Игнорируя протесты этого гнома. И, вроде как, его матери тоже. А еще все эти возмущенные взгляды тех, кто находился в палате. Как в бреду, он видел ее на столе. Растерзанную. Измученную. Она была такая бледная. Как в бреду, он понимал, на него надевают какой-то халат, что-то говорят ему, а он, как в бреду, совершенно неотчетливо отвечает.       Он начал двигаться к ней медленно. Словно находился в клетке с обессиленным хищником. Она подняла на него помутневшие глаза. Под ними залегли жуткие темные пятна. Губы были бледны. Рука бессильно тянулась к нему. Он сел рядом с ней. Взял её руку. — Малышка моя, все будет хорошо. Не бойся, — его голос был хриплым, — Ты же не собираешься сдаваться? Ты моя храбрая гриффиндорка, помнишь? — молчит. Черт, почему же она молчит? Его затрясло когда он осознал собственную беспомощность. Перед её молчанием. Перед ею самой. — В ТВОЮ ГРЯЗНОКРОВУЮ, — на этом слове все вперились в него негодующими взглядами, — ГОЛОВУ НЕ ПРИХОДИТ МЫСЛЬ, ЧТО Я СДОХНУ БЕЗ ТЕБЯ!!! — он орал. Ох, как он орал! — БОРИСЬ, СЛЫШИШЬ? ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ СДАВАТЬСЯ!!! — он вкладывал в свой крик всю свою душу, только бы она услышала. Только бы до нее дошло.       Один взгляд на него, приводящий его в себя. Огромные карие глаза, мгновенно налились светом. Да! Подействовало. Это же всегда действовало. Почему раньше не додумался!? Это ужасное слово, которое он так ненавидел. И она тоже.       Она смотрела на него и тяжело дышала. Чертова разъяренная львица. И вдруг она заорала. Так громко, что ему показалось, что окна точно не выдержат, а из ушей хлынет кровь. Вот-вот. — Схватки, — все забегали вокруг них, — Опять начались схватки. — Мистер Малфой, вы хотите остаться? — спросила у него пожилая, но очень привлекательная женщина с добрыми глазами. — Да, конечно, я хочу быть с женой, — бросил он машинально, даже не вспомнив о том, что она не хотела, чтобы он видел её такой. А она кажется больше не сопротивлялась. Так вцепилась в его руку. Выпустила свои острые когти. Вонзила их в кожу. До крови. Там, где когда-то была его уродливая отметина. Он хотел, чтобы остались шрамы от её ногтей. Его новая метка. Это будет его любимая метка. Как напоминание. — Тужьтесь, миссис Малфой, — доносились до него голоса. Как в бреду. — Давай, Грейнджер! Давай! — умолял он совсем рядом с её ухом.       Еще один этот взгляд на него. И снова раздирающий крик. Сколько времени это продолжалось? Пять минут? Или целый час? Уже не чувствуя левой руки, которую она сжимала, но уже не будучи как в бреду. Сознание. Ясное. Острое. Она справится. Как всегда. Она Грейнджер. Не Малфой. Не сейчас. Босоногая миссис Малфой, которая с таким усердием занималась интерьером детской. Сумасшедшая миссис Малфой, которую он еле уговорил на восьмом месяце беременности оставить эту треклятую работу в Министерстве. Не сейчас. Она Грейнджер. Его Грейнджер.       Она затихла тяжело дыша. И вдруг. Этот звук. В который он влюбился с самой первой секунды. Оглушительный плач. Его сын. Совсем крохотный. Весь в крови. На руках у пожилой женщины с добрыми глазами. Он посмотрел на жену. Она откинулась на подушки и так жадно вглатывала воздух. Он просто прислонился к её мокрому от пота лбу. И дышал. Так же тяжело. Вместе с ней. Она ослабила хватку на его предплечье. Он знал, буквально чувствовал царапины на руке. Дыхание стало успокаиваться. Вдох. Выдох.       Не было известно сколько времени прошло когда она снова вгрызлась в его руку. В совершенно свежие царапины. Больно. И она закричала. Опять. Также оглушительно громко. И звук отражался от стен. — Тужьтесь миссис Малфой, — громко говорила молодая женщина, — Еще немного!       И снова это время замерло. — Давай, Грейнджер, давай. — мысли в его голове заглушали даже её крики. Сколько времени прошло? Пять минут? Или целый час? И все повторилось. Этот чудесный звук. Оглушительный плач. Его сын. Плоть от его плоти.       Он снова потерял счёт времени. Часа два, не меньше. Когда он смог успокоиться. Им ничего не угрожает. Когда он выплеснул все свои страхи в мантию матери. Не стесняясь отца. Который сжимал его плечо. Когда в больницу ворвались Поттеры и, о Мэрлин, вся семья Уизли! И, кажется, каждый из них считал своим долгом похлопать ему по плечу.       Его сознание вернулось в детскую. Малыши уже давно уснули. Он остановил кресло и встал. Аккуратно положил сыновей в их кроватки.       Он направился в спальню. Она спала. Конечно же спала. Волосы аккуратными волнами струились по подушке. Изумрудное покрывало очерчивало изгибы её тела, а худая и длинная нога выглядывала из под него. Соблазнительная миссис Малфой. Он хорошо помнил тот день, когда она стала миссис Малфой. Ещё немного с нотками Грейнджер, но уже Малфой.       Она стояла посреди огромной гостиной в номере их отеля, куда они только что прибыли по случаю медового месяца. Из панорамных окон был виден океан. Их тихий райский островок недалеко от берегов Палау, скрытый от глаз маглов. Она сама его выбрала, ведь — "у местных жрецов можно было столькому научиться, такая древняя магия!" Она собиралась торчать в этих магических племенах, а он то знал, ничего у неё не выйдет. Потому что в течении всего месяца не собирался выпускать из белоснежной кровати что находилась в спальне на втором этаже их номера. Ну только если иногда. К персональному бассейну, что сейчас виднелся из панорамного окна. Или может… Этот ковер из темного мягкого материла, который расположился у камина и на котором она ох-как-кстати сейчас стояла. В белоснежном подвенечном платье из тончайшего кружева. Обтягивающего все её тело. С тонкими бретельками и разрезом до середины спины. Очерчивающее её тонкую талию. И плавный переход к бедрам. А затем спадающее струящейся, невесомой, почти газообразной, дымкой по её длинным ногам. В туфлях на высоком каблуке. В дорогих туфлях, купленных в магловском магазине на Бонд-стрит в Лондоне. В туфлях о которых, по её словам, мечтает каждая девушка. Его взгляд скользнул выше. Волосы собраны в высокую прическу и придерживаются изумрудного цвета шпилькой. Открывающие её хрупкие расправленные плечи, и алебастровую спину, которую подсвечивал лишь только тусклый свет.       Всего пара шагов. Она кажется вздрогнула от его прикосновения сзади. Засмотрелась на вид из окна. К черту все это. Он хотел её. Целый день. Эта свадьба, эти люди. Когда вот она, уже навсегда его, но приходится делить её со всеми гостями. А он просто хотел её. Всю.       Он положил ладони на её талию и коснулся губами правого плеча. И, кажется, почувствовал дрожь. — Драко, — она звала его по имени и этот звонкий звук утонул в обтянутых гобеленом стенах.       А его левая рука уже изучала её спину. Это движение по коже. Снизу вверх и обратно, слегка царапая, когда средний палец уходил немного вглубь нащупывая позвоночник. И опять вверх. Снять эту ненужную шпильку. Чтобы волосы рассыпались по спине. А он тут же убрал их на правую сторону, что бы открыть себе доступ к её восхитительной шее. Одно касание языком к шее, и он уже слышит звучный вздох. — Драко! — это не тот звонкий звук. Это нечто похожее на хрип. Нечто что может потопить его самого.       А руки перемещаются на живот и выше к ребрам, заставляя её вздрогнуть, а потом нащупывают грудь. Это чувствуется так нереально, даже сквозь это платье. Он слышал её прерывистое дыхание, ощущал напрягающиеся под платьем соски и кажется, до него доносится стон. Её спина выгибается и упругий зад ударяется о его пах. И он чувствует это. И горит. Она поворачивается к нему лицом. Огромные карие глаза, сейчас, почти черные в этом тусклом свете. Этот вздернутый нос. Его рука скользит по высокой скуле, а её длинные ресницы порхают над щеками потому что она уже закрыла глаза. А потом губы, мягкие и вкусные, застывшие от шумных вдохов. И это знак. Игра началась.       От соприкосновения их губ могло начаться цунами. Он мог поспорить на что угодно, что уже видел в окнах огромную приливную волну. Когда его язык вонзается в её рот, ударяясь о зубы. Он изучает, требует, отдает ей свою душу. А она не уступает ему. Её язык соперничает с его. Это удивительное соперничество. Всю их жизнь. Огонь и лед. Лев и змея. Гриффиндор и Слизерин. Никогда не закончится. Но они знают как этим управлять.       Её руки увязают в его волосах. Тянут за задние пряди. А его, скользнувшие ниже талии, притягивают её к себе. Прижимают к тому пожару, что творится сейчас в его брюках. А она стонет и этот звук тонет в его глотке. Он не мог больше. Нащупал молнию сзади на платье. Оно лишнее! Я хочу чувствовать тебя! Он разрывает их поцелуй, но только чтобы снять бретельки с её плеч. Острый звук молнии. Мгновение. И платье падает к её ногам.       Он только сейчас мог увидеть. Копна каштановых волос струилась мягкими волнами, перекинутыми на правое плечо и скрывая правую ключицу. И доходя до небольшой, но такой упругой груди. Уж он то знал какая она на ощупь. И, о, Мэрлин! Эти ноги. В туфлях на высоких белых шпильках. И белые чулки с широкой кружевной резинкой. Что за картина! Он в своем идеально сидящем смокинге черного цвета с белой рубашкой и бабочкой. И она. В одних лишь кружевных трусиках, чулках и туфлях. — Кто ты такая? — голос звучал так хрипло. А она дышала глубоко, отчего грудь вздымалась. — Гермиона. Джин. Малфой, — хриплым голосом ответила она, и это стало последним выдохом его ясного сознания.       Он и сам не заметил как добрался до своей гардеробной в своих воспоминаниях. Снял с себя галстук и расстегнул две верхние пуговицы своей рубашки. Он посмотрел в зеркало. Отражение было странным. Каким-то до сих пор непривычным. Те же белые волосы в идеальной укладке, стальные глаза, острый нос и полные губы. И тот же надменный ленивый взгляд. Только вот, легкая морщинка залегла между бровями. И улыбка, кажется, стала чуть теплее.       Как давно это началось?       Еще достаточно молод и ему есть ради чего жить. Эти два белобрысых чертёнка. И его жена. Та, которую любил до атомных взрывов в сердце. И казалось, она таки доведет его до инфаркта. Сумасшедший муссон в его жизни. Через что им пришлось пройти? Как они выжили то?       Надев пижамные штаны, он не мог больше стоять на ногах. Усталость. Такая простая, человеческая усталость. Нормальная. Приносящая спокойствие.       Он лег рядом с Гермионой и та, бессознательно, во сне, повернулась к нему закинув свою ногу на него. Такое простое счастье. И, как и каждую ночь, со дня рождения близнецов, втыкаясь взглядом в потолок, он произносил про себя. Как мантру. Теперь все хорошо. Его дети будут жить в спокойном и счастливом мире. Без воин и всего что они с Гермионой пережили. И ему было так охренительно спокойно. От осознания того, что он тоже приложился к строительству этого счастливого мира.       А как давно это началось?