бумажное поле

Иваизуми вечно неровно подстрижен. У него три чёрных металлических серёжки в ухе — гладкие, холодные. У Ойкавы слипаются губы, и он облизывает их снова и снова. Язык не слушается. Иваизуми даже не смотрит. Обидно, но Тоору старается прожечь в нём дыру размером с огромный Марс — больше Земли, вообще-то. Хаджиме, наверное, безразличен космос. Он не оборачивается. Его сумка со значками болтается возле колен. Ойкава думает, что мир несправедлив. Его не замечают. Е г о. Выше нос, ниже взгляд. Тоору пролетает через три ступени и — БАМ! — на ногах. Тоору пролетает через три месяца и — ничего. Тоору пролетает через депрессию, попытку суицида и удушающую тишину в голове. Хаджиме не замечает. Шапка под цвет запястий пятнадцатилетнего Ойкавы. Куртка под цвет его души. Шутка — её же не стирали с тем самым кондиционером для белья из рекламы. У Тоору кулончик «инь». У Хаджиме — «ян». У Иваизуми шрам над бровью — едва заметный. У Ойкавы дрожат кончики пальцев. Он не чувствует холода на своих скулах и боли где-то под левыми рёбрами. Иваизуми не помнит, как заработал все свои раны и боязнь переходить дорогу на мигающий жёлтый. Ойкава не может забыть, как впервые сорвал голос и как его не впустили в палату. — Эм, ты обронил, — окликают Тоору сзади. Хочется выглядеть совершенным, но будто язык иссох. — Забавный кулон. У меня такой же. Губы у Хаджиме, как в детстве. Такие же тонкие, ломающиеся в мягкой улыбке. Красивые. — Спасибо, — выдавливает Ойкава из себя. Почему-то краснеет. До самого лба. Глаза — такие же серые, как незабвенный Мюнхен в ноябре. Иваизуми уже почти за двадцать, а он всё ещё не научился играть в гляделки. — Мы знакомы? — цепочка от «иня» жжёт холодную шею. И Тоору не помнит, как давно потерялся. Он мягко улыбается своей вечно притворно-виноватой улыбкой, но в этот раз искренне. Ответ глушит громкий, как рёв мотора, звонок. И их снова разделяет толпа никому не сочувствующих зевак.