делюзия

Духота шумного города густеет в легких, раскаленное железо громоздких построек гремит и пышет, истерически надрываются клаксоны и рычат моторы, люди снуют небольшими кучками туда-сюда. Проходящая мимо компания оставляет в ушах еще свежие обрывки бессмысленных разговоров. Бетонная громадина живет и дышит, зараженная бесчисленным количеством вечно спешащих людей и неугасающими световыми табло – мегаполис никогда не спит. Он пыхтит и выплевывает очередные порции смога в атмосферу, создавая сероватую прозрачную дымку из пыли перед глазами. Обычно, занятые своими делами жители не замечают ее, дыша быстро и часто, травясь с каждым вдохом, но, когда тебе некуда спешить, внутренние часы навеки замерли, а рутина захватила тело – дымка стелется перед глазами осязаемым туманом. Сегодня у Юнги выходной. Совершенно ненужный и муторный день, даже хуже бесплатных сверхурочных в тесном офисе, не отрывая покрасневших высохших глаз от монитора компьютера. В работе офисным червем есть только одно преимущество – ты что-то делаешь. Если бы Юнги не зашивался допоздна и не бухтел над документами, сошел бы с ума от безделья. В такие моменты у среднестатистического человека срабатывает раздольный механизм, когда пускаешься во все тяжкие и прозябаешь остатки скудного существования в насыщенных томными вздохами клубах и вонючих похотливых подворотнях, спуская последние деньги на выпивку. Но Юнги никогда не хватало решительности сделать что-то из ряда вон, даже в школе он был тихим и неприметным, прилежно учился, окончил с отличием, выучился на магистратуре и… стал бухгалтером. Одиноким девственником он, конечно, не был, успев перепихнуться с девушкой по вине друзей и насильно влитого алкоголя в университетские годы, но длительных отношений у него никогда не было, а имя той самой испарилось из мыслей уже на следующее утро, когда проснулся с прилипшим к небу языком и тошнотворным похмельем. Одним словом, Мин Юнги был самым обычным никому не интересным двадцатишестилетним офисным работником. Который чувствовал себя безумно одиноким этим знойным летним выходным. Он слонялся без дела по центру города, обливаясь потом под простой опрятной одеждой, которую обычно носил в офис: классическая серая рубашка, пиджак, брюки – все в темных тонах, разве что безвкусный яркий галстук был ненавистно запихан в прогулочный портфель из-за стягивающей горло жары, а пуговицы на рубашке расстегнуты на первые две. В голове с утра засела несвойственная навязчивая мысль, до сих пор не покидающая воспаленное нервами сознание. Пока что Юнги так и не решился, но уже на протяжении десяти минут стоял недалеко от людного торгового центра, к стене которого, лениво переминаясь с ноги на ногу, прислонилась молодая девушка в солнечных очках. Она все раздраженно оглядывалась по сторонам и всматривалась в выходящих из-за угла людей, явно кого-то ожидая. Юнги сглотнул вязкую слюну и все же решил попытать счастья, почему хоть раз в жизни он не может сделать что-то из ряда вон, а не банально по пьяни переспать со студенткой? Он отклеился от дорожного столба и уверенной походкой направился прямиком к растерявшейся девушке. Сначала она подумала, что парень хочет попросить сигарету и невольно потянулась к внешнему карману сумочки, но Юнги остановил ее невинной улыбкой и поднятой вверх рукой. - Я просто хотел узнать, как у тебя дела? Знаешь, я наблюдал за тобой, и ты просто очень красивая, вот и все. Ничего такого, не подумай! Просто… хотел, чтобы ты знала… В ответ на бессвязную речь Юнги девушка лишь снисходительно хмыкнула, перекинув сумочку обратно через плечо. Она позволила себе натянутую улыбку краями губ, но промолчала. - Что делаешь сегодня? – не терял надежды Юнги, продолжая приветливо улыбаться глазами. - Встречаюсь с друзьями, - незаинтересованно ответила девушка, перескакивая взглядом с человека на человека, она явно начала нервничать, приняв Юнги за очередного уличного насильника, который домогается до девушек на улице, строя из себя милого молодого человека, а потом зовет на свидание и насилует где-нибудь на окраине леса, после выкинув тело в канаву. И так каждый раз, устало выдохнул Юнги. - А, ясно, прости, - он уже хотел уйти, но в последний момент передумал, поджав губы, неловко продолжил: - А завтра ты свободна? Мы могли бы сходить в кафе, познакомиться… любишь кофе? – наплевав на то, что завтра у него, между прочим, выходного не было. - Прости, я… Не получится, - девушка виновато опустила глаза в асфальт и закусила щеку, силясь подавить крик. Да когда же от нее отвяжутся?! И где чертовы друзья?! - Ох, я понял, - сокрушенно выдохнув, Юнги, напоследок протянул девушке руку, которую она заторможено пожала, сначала испуганно шарахнувшись от обычного жеста. Юнги казался ей склизким и противным, гнусным неудовлетворенным извращенцем, подкатывающим к беззащитным девушкам на улице. Таких она не уважала. Не могут найти себе достойную, вот и ищут легкую добычу, ничем толком в жизни не занимаясь и не имея даже хобби. - Прости, пожалуйста, хорошего дня! – еле подавив заикание, выплюнул Юнги и развернулся в противоположном направлении, быстро зашагав прочь от места позора. И на что он надеялся? Дурак. Умные красотки на подобное не ведутся, с ними нужно либо тактичнее и осторожнее, либо вообще никак, а на случайные знакомства есть нарисовавшие себе второе лицо курицы, от которых Юнги откровенно тошнило. Однако сегодня ему было насрать, единственное, на что не согласится – это заказ шлюхи, такими привилегиями его финансы пока не располагали. Попробовав еще пару раз начать неудачное знакомство с уже более доступными, на его взгляд, девушками, Юнги вконец отчаялся и всерьез задумался о собственной никудышности. Неужели он настолько урод, что даже не блещущие красотой девушки шарахаются от него как от огня? Или, может, он так сильно похож на извращенца, жаждущего только грязного секса? Сейчас все девушки внезапно сделались недоступными и гордыми, что уже нельзя банально познакомиться на улице, или проблема в Юнги? Но что, черт возьми, не так?! Рост, внешность, одежда, манера речи?.. Протяжно взвыв, Юнги зарылся в волосы, пряча голову между ног, бесцельно щелкнул зажигалкой. Уже стемнело. Устав от неудач и въевшегося под кожу горячего стыда, он забрел в какой-то неприметный дворик, присев на лавочку с парой выломанных досок. В тягучем забвении выкурено полпачки без перерыва, легкие переполнились дымом, а во рту грязно и горько. Теперь ему точно никого не подцепить, не поможет даже целая пачка мятной жвачки. - Почему я такой неудачник? – в очередной раз щелкнув зажигалкой и чуть не подавившись особо глубокой затяжкой, спросил сам себя Юнги. – Скучный и прозаичный идиот… Я даже не смогу завести себе кучу кошек, потому что не баба, черт возьми. Но его ворчание прервало сначала суматошное копошение в кустах рядом со скамейкой, а после надрывный кашель, который скрутил бедного паренька пополам. Тот в судорогах выполз из кустов и двинулся поближе к Юнги, явно с трудом удерживая себя в сознании. - Эй. Чего раскудахтался тут, ты меня разбудил, - заплетающимся языком проговорил парень, пытаясь продрать заплывшие глаза ото сна. Он прилично пьян и плохо одет, весь перепачкан в грязи и испещрен какими-то пятнами, происхождение которых Юнги не очень хотел знать. – Что, девушка не дала? Проигнорировав провокационный вопрос, Юнги лишь хмыкнул, пытаясь подавить отвращение, однако уходить не собирался, намертво приклеившись к сырым доскам. Он не даст какому-то пьянице прогнать его с насиженного места. - Эй. Сигарету стрельнешь? – вновь подал голос парень, приподнимаясь на локтях. Он протянул к Юнги испачканную в сухой грязи руку, из-за чего тот брезгливо поморщился. Но, приглядевшись, Юнги отметил, что рука не выглядит нездоровой и запущенной, как у бездомного: красивые тонкие пальцы, коротко постриженные ногти и тонкое запястье – парень, видимо, нормальный подвернулся, просто перепил. – Эй. Я к тебе обращаюсь, чувак. Сдавшись, Юнги-таки вытащил из пачки самую погнувшуюся и позволил прикурить от своей зажигалки. - Вот это я понимаю – разговор, – с сигаретой в зубах пробормотал парень, светя в темноте оранжевым огоньком. – Спасибо, чувак. Юнги лишь задумчиво кивнул пьянице, продолжая грустно смотреть перед собой, подперев ладонью подбородок. - Скажи, со мной что-то не так? – в итоге спросил он, не сводя взгляда с мусорного бака напротив, решив, что валяющийся среди ночи в кустах человек лукавить уж точно не будет. - Значит, все-таки телка не дала! – победно хлопнув в ладоши, хохотнул парень, но, не дождавшись от Юнги никакой реакции, всерьез задумался, принявшись сосредоточенно щуриться и мычать, пытаясь в темноте разглядеть лицо нового знакомого. – Ну, я бы не сказал. Ты просто обычный человек, как и все остальные, как и я. Да разве есть вообще кто-то необычный? Знаменитости, например. Что в них такого сногсшибательного? Они обычные люди, имеющие право на личную жизнь и ошибки молодости, сечешь? Так что не загоняйся по этому поводу, а баба, отшившая тебя – разукрашенная курица, – закончив эмоциональный монолог, парень хмуро затянулся и, чуть погодя, добавил: - У тебя очень приятная внешность, к слову. - Серьезно? – очнувшись от оцепенения, Юнги удивленно повернул голову на увлеченно курящего парня, удобно рассевшегося рядом со скамейкой. - Да. Такие конченные, как я, не врут. Мне незачем, - с интересом разглядывая догорающий фильтр, утвердил парень, кажется, уже придя в себя ото сна и приличной дозы алкоголя. Закусив губу, Юнги вновь погрузился в мрачные размышления о собственной сущности, но уже по чуть-чуть рассеивая тьму блеклой надеждой, блуждающей среди черноты безумной идеей, на которую маловероятно, что в здравом уме согласился бы типичный офисный червь. - Тогда… ты бы встречался со мной? - Хуйня вопрос. Конечно, давай встречаться, почему бы и нет? Ты красивый, - глупо гоготнув, парень выкинул в сторону погасший окурок с полураскуренным фильтром и плюхнулся на холодный асфальт, раскинув в стороны руки. – Эй, парниша, скинешь еще сижку? Невесело улыбнувшись, Юнги стал вновь рыться в карманах в поисках пачки, уже проклиная собственную затею. И чем он думал? Раз девушки не клюют, то почему бы и не нацелиться на разнузданных пьяниц? Гениально, Мин Юнги, просто обалденно! А тем временем его новый парень с широко расплывшейся улыбкой разглядывал беззвездное черное небо, периодически похрюкивая между тягами. И что он только там увидел?..

***

Дома у Юнги спертый воздух застревает в груди, и до галлюцинаций сужающихся стен тесно. Квадратный метр прихожей и миниатюрная кухонька в конце спальни, дверь в ванную комнату неудачно криво задвинута платяным шкафом, что заметно не сразу, и даже уместен излюбленный гостевой тупизм из разряда: а у вас есть туалет? В крайнем случае, у Юнги есть кошачий и невыветривающийся аромат едкой мочи и табака – небольшая отдушина в виде ленивого сгустка дымчатой шерсти, свернувшегося пушистой подушкой в углу кровати, стоящей прямо посреди комнаты рядом с изъезженным трещинами окном. Холостяцкая однушка покрыта аккуратным тонким слоем из жирного масла и липкой пыли – не то что бы Юнги не убирался, просто как-то так само получалось, что грязь не сдиралась даже железной губкой, намертво впившись челюстями склизкого одиночества в комнатные покрытия. Однако сегодняшней ночью некоторые отшельнические масляные пятна нахально сдираются под корень пятой точкой подобранного на улице парня. После того, как они бездумно сковали себя клеймом «мой» и «парень», Юнги пришлось пригласить его к себе, очень надеясь, что все закончится лишь передержанным черным чаем и с толикой нервов веселым смехом над сложившейся ситуацией. Этой ночью в квартире, где дышат одновременно четыре легких, не становится комфортнее и чище, только воздух тяжелее, а на душе – легче. Два заблудших среди цветастых вывесок и слепящих огней скромно делятся угнетающе безнадежными судьбами, отчаявшиеся вновь выйти на прямую тропинку к признанию через лес небоскребов. Все начинается с раскладного покосившегося столика, единственного табурета и замызганной чайной кружки с кашицей темной лиственной заварки. За толстой рамой окна искусственным красителем осветляется небо – на один тон каждые десять минут; свет не включается, решив сохранить обоюдные болезненные тайны в предрассветной тусклости. Ярко красным горит только огонек электрического чайника, кипятящего воду из-под крана. - У тебя есть фруктовый? Черный горчит после выпивки, - интересуется парень, с любопытством вертя в руках поставленную перед ним кружку с излучающим вселенское добро котом, утверждающим, что он любит любого на этой планете, каким бы отбросом он ни был. - Жизнь тоже горчит и не только после выпивки, - игнорируя просьбу, Юнги безразлично наливает кипяток, вздымая со дна ворох скукожившейся заварки. – Сахар? Из глубин кровати слышится слабое мяуканье только что проснувшегося кота. Он широко зевает и выбирается из вороха одеял, вальяжной походкой проходясь по развороченной постели, после замирая на краю, вперив пристальный взгляд желтых глаз в застывшего с сахарницей Юнги. - Спи, животное, я не тебе, - бурчит он, неопределенно махая рукой, прогоняя надоедливое живое облако из шерсти. – Его просто Сахар зовут, - уловив растерянный взгляд парня, запоздало поясняет Юнги. – Ты, кстати, не представился. - М-м… - неопределенно тянется в ответ, отводя беспокойные глаза в сторону, явно занервничав от желания распрощаться с образами инкогнито. – Ты тоже. - Юнги. Так тебе нужен сахар? – все еще держа на весу кувшин со сладкой пылью, во второй раз вопрошает Юнги, уже начиная раздражаться, потому что доселе забытый кошак вновь оживает, настойчиво мяукая. – Утром пожрешь, после шести нельзя! - Одну ложку, - слабо улыбнувшись комичной реакции хозяина, робко отвечает парень, радуясь, что вопрос об имени временно забыт. Адекватность возвращается маленькими каплями терпкого неразбавленного кипятка; алкоголь, взбудораживший сознание, отступает, проясняя мысли вместе с ночным небом. Однако он не жалуется на скромное жилье и неприветливую атмосферу, а Юнги и не извиняется, лишь разводит руками, мол, а чего ты ожидал от такого неудачника, как я? Устало плюхнувшись на притащенный из ванной комнаты, до этого заменявший полку для туалетных принадлежностей, второй стул, Юнги притягивает свое черное варево ближе, обжигая ладони об оставшиеся мутные кофейные разводы на чайной кружке. Им обоим о многом бы поговорить и возмутиться до сорванных глоток, но останавливает стойкое ощущение стабильности – так надо. - Так ты представишься? – каверзный вопрос всплывает першащей заваркой на нёбе. Раз терять уже нечего, почему бы не распылить в задыхающемся воздухе крупицы доверия? - Чон Хосок, - с опаской бубнит парень куда-то в сторону, ожидая визгливых криков, бурного фанатического или гневного припадка – чего угодно, но только не безразличного: - М, понятно. Сначала кажется, что ему померещилось. Хосок сразу заподозрил неладное, когда Юнги не выказал никаких намеков на удивленные вздохи узнавания при блеклом лунном свете, но списал это на свой неказистый внешний вид и ночное освещение, а теперь запутался окончательно. То есть как «понятно»? - Ты не расслышал? Я сказал Чон Хосок. Джей-Хоуп, если быть точным, - но из Юнги выбиваются только нотки непонимания такому настойчивому проявлению внимания к личности подобранного с улицы пьяницы. - Я услышал. Что за Хоуп? Между ними зависает непроглядная дымка неразумения и неловкости, а у Хосока в груди зудит усопшее некогда самомнение. С того момента, когда он, эксцентрично плюнув в толпу обожающих каждую молекулу его тела поклонников, вынужденный тенью стоящих за его спиной руководителей, спустился со сцены прямо в марево плотоядных журналистов и скрылся за стеной верных менеджеров, прошло всего полгода. Первые три месяца после исчезновения с эстрады экстравагантного и непредсказуемого поп-исполнителя, больше известного как национальная надежда, все первые полосы пестрили его скандальными фотографиями, соцсети взрывались от гневных комментариев, а последний альбом бил рекорды по продажам. Деньги к Хосоку текли рекой, он ни в чем не нуждался, засев в тиши и безызвестности. После его безумной выходки и эффектного ухода, по обещаниям компании, он должен был пройти реабилитацию в пансионе, так как в последнее время нервные срывы и пристрастие к психотропным веществам участились, а после вернуться на сцену обновленным, с новым хитом за пазухой под приветственные крики преданных фанатов. Однако все вывернулось наизнанку сущим обманом, когда лечение продолжалось откладываться, а заработанные деньги не давались в руки, отправляясь прямиком в карман к директору компании. Хосок должен был понять, что это ловушка, не вестись на поводу коварных затей руководства и отстаивать свои права. Но он предпочел депрессию силе воли. Очередной нервный срыв накрыл посреди продуктового в отделе с напитками, когда с упаковки пузырчатого лимонада подмигнуло собственное счастливое изображение, уверяя, что лучше газировки на свете нет. Испуганный, загнанный в четыре стены одиночества, никому не нужный, пока не исполняет полюбившиеся стране хиты, Хосок не стал обрекать себя на вечный, накачанный успокоительным, больничный покой в психиатрической клинике. Он решил обуздать рвущийся наружу психоз самостоятельно, внутривенно и действенно, утонув в экстазе жизнерадостно цветных таблеток амфетамина. Первые полосы больше не кричали его широкой улыбкой, успокоились и жители интернета, радио наложили табу на его песни. Хосока отправили в забытье, словно тряпичную, испещренную неровными швами, куклу, в то время как он продолжал рвать себе вены помогающими ненадолго забыть былой кошмар наркотиками. - Национальная надежда… - надтреснутый шепот и трясущиеся воспоминаниями кончики пальцев. Остывший чай плещется в кружке, омывая грязные края. – Не знаешь? Юнги отрицательно качает головой, непринужденно отпивая кофейно-чайную смесь. - Ты типа какая-то знаменитость или что? – без улыбки, но шутя, а вот Хосоку уже не до подвыпившего гогота – его лицо каменеет, делаясь несвойственно серьезным. – Прости, я не слушаю музыку. Но видок у тебя для Голливуда тот еще. - Потому что я не есть, я был, - умалчивая, разумеется, о тонкостях былой профессии и всех вытекших зловонной нефтью последствиях. Хосок впервые встречается с индивидами, даже не подозревающими о его существовании. Потому что в Корее его знали все: от надрывно рыдающих карапузов до доживающих последние деньки в доме престарелых стариков. Взобравшись на Олимп меньше, чем за год, Хосока посчитали ангелом, исполняющим райские песнопения под звуки волшебной арфы, чуть ли нимб не пририсовывали на безразмерные плакаты. Но на вершине горной святыни продержался Хосок недолго, поддавшись давящему со всех сторон похабству. Упав столь низко, славы получил еще больше, полностью сжег себя в блуде. Да что уж там, о нем даже сейчас говаривали легенды наркоманы, у которых он скупал амфетамин! О нем говорили до сих пор, но уже вполголоса, так, чтобы никто не услышал. Черный крест зараженного чумой давно вымазан на хосоковой карьере, но воспоминания и мечты о всемирном признании все еще теплятся бледным отголоском на краю сознания. - Поэтому свою бессвязную пьяную речь ты начал с фразы: знаменитости тоже люди? – усмехнулся Юнги, теперь по-новому оценивая ободранного паренька. – Что же довело тебя до грязных дворов и ночлега из кустов? - Слава, - Хосок нервно сжимает в кулаках натянутые до запястий длинные рукава, скрывающие синяки от уколов. – Жаль, что всемирного признания я так и не добился… Обида, сквозящая в словах, поистине ребяческая, словно ему купили не любимый клубничный леденец, а яблочный. Но в этот раз все куда масштабнее, а детские мечты пожираются мегаполисом. - Куда же делся тот разнузданный Хосок, развалившийся под лавочкой и согласившийся быть моим парнем, а? – сжалившись, спрашивает Юнги, запнувшись в самом начале, неловко кладет ладонь на руку парня. – У меня и без твоего кислого лица жизнь унылая. - Когда спадает экстаз, вызванный каким-либо психотропным веществом, накатывает вдвойне, не знал? - Нет. Поцелуешь меня? Внезапная просьба обрушивается на город рассветными голубыми незабудками и осоловевшей реальностью недавно заведенных отношений. - То есть ты не шутил, когда предлагал мне быть твоим парнем? - Я не люблю шутки, - Юнги абсолютно серьезен и немного нервничает, опасаясь очередного отказа, но тонкие пальцы сжимаются на запястье и тянут на себя, приглашая сесть на колени. - Иди сюда, - и Юнги беспрекословно повинуется, совсем не брезгуя. Заключает в цепкое кольцо рук шею, скрепляя непреложный обет новообретенного союза, с одним лишь условием: нарушишь сделку – умрешь. А в позолоченном списке числится всего ничего: забота и ласка – истая панацея от одиночества. Хосок действует осторожно, но властно. Невесомо скользит пальцем по подбородку, притягивая омытые терпким чаем губы, ведет глубоко и в нужном направлении, смакуя языком нежную кожицу маленьких губ напротив. Юнги, совсем еще непорочный, приноровляется быстро, раскрывая рот шире и глотая сдавленный воздух чаще. К нему перебирается легкий дурман горчащего дневным солнцем виски, помутняя сознание розовой дымкой из шашки. - Забавно выходит, я целуюсь со знаменитостью, - пьяно хихикает он, вновь вожделенно припадая к хосоковым губам. - Таковым я являюсь только для тебя, видимо, - выдыхает Хосок, отстраняя от себя разошедшегося не на шутку Юнги, с грустью проводя ребром ладони по точеному овалу лица. - Хорошо. Тогда будь возродившейся из пыльного двора звездой только для меня. Случайно раскрывается новая, отдающая розоватыми оттенками и мерцающая посыпкой из блесток сторона замкнутого и сдержанного Юнги. - Только для тебя, - Хосок думает, что делить жизнь на двоих будет проще, поэтому соглашается. - Вот и отлично, - получив желаемое, Юнги чмокает растерявшего смысл и связь с реальностью Хосока в нос и слезает с колен. – Мне пора на работу. Барабанящий по перепонкам будильник подтверждает сказанное жирным 6:00 на дисплее. - Только никуда не уходи.

***

Весь рутинный рабочий день Юнги мучают опасения, что Хосок все же уйдет. Он ведь не женушка, чтобы верно дожидаться своего мужчину в прихожей на коврике, кормить прожорливого кота и варганить из повесившейся в холодильнике мыши ужин. Хосок волен в своем выборе: сегодня целуется до взрывов кислородной недостаточности, а завтра вновь валяется где-нибудь под пластиковой горкой на детской площадке, отпугивая мелких мракобесов. Юнги так не мог – он привык к постоянству. Но привычка не означала симпатию подобному образу жизни, скорее, лютое отвращение и невозможность перестроить себя на перемены. Увязнув в застоявшемся болоте, Юнги уже не мог изменить что-либо самостоятельно, надеясь только на то, что появится кто-то, кто кинет неприспособленного и беспомощного в воду – барахтаться. Выплывешь – справился, утонешь – никто о тебе даже не вспомнит. А вот о Хосоке помнили, хоть и нелестно. Обволакивали грязью предрассудков и давили искренностью смертных пожеланий, жаль только, что Хосоку было уже все равно – его плющило цветным кайфом радужных таблеток в отсутствие Юнги. Тот, конечно, об этом не подозревал и даже не догадывался, до тех пор, пока у Хосока оставались в заначке запасы, иначе бы не спешил взволнованно домой, а задумчиво сканировал бы яркость светофорных переливов: красный, желтый, зеленый. Какого цвета амфетамин? А он был цвета хосокова языка – пастельно-розового, тек по венам и окрашивал кровь акварелью оттенков. Хосок по уши увяз в радуге, испробовал все возможные вариации введения: от банального глотания и слизывания до острой иглы под кожей. Ему уже мерещилось, что он снова стоит на сцене, окруженный цветастой толпой, поющей слова за него в одинокий вперед выставленный микрофон. В прозаичном бугристом потолке Хосоку виделось многое – огненные гирлянды и елочные игрушки. Кожа покрывалась морозными узорами, хотя на деле – липким потом. Его трясло и выворачивало, а зрачки превращались в лунные диски. У Хосока внутри царило полнолуние, но не выли тоскливо оборотни. Юнги вернулся домой, когда уже отпустило. Бережно счистился с липкого покрытия порошок и был выброшен в увлекательное путешествие по мусоропроводу, напоследок вдохнув остатки полной грудью. Сегодня Хосок не кололся, пожалев пурпурные цветки сирени на сгибах локтей, да и Юнги знакомить с такими явными следами пока рано. Кот радостно замяукал и побежал мурлыкать в ноги, когда хозяин вернулся – весь измученный мозговыми терзаниями и беспочвенными опасениями, цифры и отчеты сегодня прошли мимо. - Привет, - чистый и опрятный Хосок возник на пороге. Скромно скрестив в замок руки, он покачивался чуть заметно, заставляя свободную матроску Юнги колыхаться небольшими волнами под стать взгляду, который плавал в еще не до конца рассеявшейся дымке, рассеянно вцепившись в донельзя ласкового кота у ног Юнги. - Ты не ушел, - облегченный выдох и никаких подозрений. Еще загадочно улыбающийся Хосок, сладко облизывающий пересохшие губы, заключается в хрупкие уставшие ручки. Юнги утыкается в худое плечо, пародируя кошачье мурлыканье, примеряет на себя нежный образ влюбленного паренька, но пока получается скомкано. - Я уходил, но вернулся, - растягивая слова чуть сильнее обычного. Юнги, спрятавшись в ложбинках хосоковых ключиц, хмурится, в голову закрадываются сомнения, что парень за весь день только принял душ и покормил ревнивую кошку, недовольно копошащуюся под ногами. Хосоку явно есть что скрывать не только в шумном и экстравагантном прошлом, но и в вялом затишье настоящего. Только Юнги к прочно заколоченному ящику Пандоры подобраться пока запрещается, поэтому странные фразы пропускаются мимо ушей, а со спецификой манеры общения он свыкается, находя в отдельных обрывках какое-то свое философское очарование. - Хосок… - шепчет Юнги, привставая на носочки, настойчиво тянется к продолжающим изрекать несуразицу губам. - Хорошо. Понимать без окончания предложения они научились уже спустя несколько прожитых совместно недель. Хосок исполняет все трогательные прихоти, разрешая расходовать тряпичные остатки влюбленной мягкости, сохранившейся еще с подростковых времен, а Юнги старательно обнажает мякоть, добираясь до ломающей зубы косточки, слизывает с губ амфетаминовый сок и пока что не понимает, отчего Хосок вызывает зависимость.

***

Деленное один к одному совместное одиночество длится около двух месяцев без изменений, а потом Юнги замечает критическую утечку накопленных средств. Придирчиво и кропотливо рассортированные по конвертам пухлые стопки гладких купюр редеют, словно съедаемый паразитами свежий урожай. Сначала Юнги не верит, заглядывает в туманные хосоковы глаза и видит там честность, но и не слышит оправдания. А Хосок лишь в который раз бесцельно пожимает плечами и комкает длинные рукава, под которыми зудят незаживающие раны, требующие дозы. …Однажды, изведенный догадками и домыслами, Юнги отпрашивается домой пораньше. Ступив в квартирное безмолвие цветного предвкушения, он замирает на пороге и вслушивается в тишину. Редко мяукает кот, глухо стучит сердце, и сквозь стиснутые зубы со свистом вдыхается шипящий болью воздух. Хосок находится на кровати со шприцем в вене и подавляемой крик рваной тканью от футболки во рту. Реальность Юнги пестрит разноцветным порошком. Теперь ему становится ясно, почему Хосок вызывает зависимость. Ему капельку страшно, но ничуть не противно, напротив – по-юношески любопытно, сладостно щемяще в груди и сдавленно жгуче от зародившейся в сердце адреналиновой бомбочки. Дело пахнет керосином, поджигается фитиль, шипит пламя – уже плевать. Хосок ломает себя красочно и изящно – и Юнги хочет так же. Он не хочет тлеть брошенным в спешке на подошедший транспорт окурком, а раскалываться на гранулы в замедленной съемке, сверкая заточенными ребрами лезвий. Красиво и пугающе – грозит адским пламенем после отпустившего кайфа. Накрывает вдвойне, не знал? Теперь втройне, потому что в полку самоубийц прибавилось: Хосок, амфетамин и блестящий отчаянной уверенностью в зрачках Юнги. Из рук выпадает рабочий портфель, по полу разлетаются плотные папки с отчетами и прилипают к масляной клеенке расчеты. Сахар лакает за спиной воду, расплескивая капельки снотворного в поддавшемся непристойностям сознании. Юнги подходит к неизменно развороченной кровати медленно, присаживается на одеяльный комок и всматривается в бледное, потерянное лицо Хосока – его трясет и повышается давление, замирая на пике обморочной отключки. - Ты рано, - запинчиво из-за сухости во рту. Шприц вынимается из набухшей вены, Юнги смотрит заворожено, спрашивает: - У тебя есть еще? – расстегивая на манжете хлипкую пуговицу и закатывая хлопок до локтя. В момент, когда прохладная, пастельно-заманчивая жидкость проникает в кровь, Юнги не жалеет утраты честно заработанных денег. Ему кажется, что всю жизнь он копил ради этого, не на уединенный отпуск на Багамах, а на ноябрьскую прохладу преддождевого ветра под кожей. Хосок не отговаривает, потому что нет смысла и здравомыслия, мозг распухает и давит на черепную коробку – забвение. Можно хотя бы умереть в теплых объятиях друг друга, спасающих от амфетаминового холода. Иглы и драные ткани сметаются с постельного белья, Юнги жмется так близко, что становится душно. Ему страшно и хорошо одновременно, а зрачки нефтью затапливают карее море. Уходит вся боль, но обостряются тактильные ощущения, тело будто набивается сахарным пухом и хочется целоваться. Хосок улыбается приторно, заискивающе, дарит пересохшим губам влагу, возвращает к жизни, и Юнги ведется, бесстыже раздвигает ноги, забираясь сверху, вызывает тканевым трением зуд о кожу и расплывчатые коктейли перед глазами. - Красиво, - улыбается он, на деле разглядывая воздух. – Так красиво, что я чувствую. Это возможно? Ощущать то, чего нет? - В мире цветных таблеточек – да. Добро пожаловать, - Хосок шумно вдыхает, жадно припадая к шее Юнги, каждым прикосновением оставляя мокрые радужные разводы на коже, словно сверкающие на солнце бензиновые лужи. Юнги хочется бездумно болтать и быть везде – прочувствовать Хосока полностью. Облизать щиплющие ранки от уколов, прикусить пятнышки синяков, он стаскивает с него тельняшку, обнажая смуглое худое тело, покрытое мелкими вожделенными мурашками. Грудь Хосока вздымается от глубокого дыхания, он заворожено наблюдает за рассевшимся на его бедрах Юнги, облизывающимся и расстегивающим податливые пуговицы накрахмаленной рубашки. Он безумно красив и притягателен, когда окутан густым темно-бордовым дурманом страсти. Непорочная овечка превращается в дикую самостоятельную кошку, не поддающуюся подчинению. Юнги делает все сам – раздевает, скребет коготками плечи, соски, лакомится песочными бедрами, размазывая слюной сахар. Хосок успевает только считывать потолочные огоньки и запутывать пальцами в волосах Юнги те самые гирлянды. Он чувствует себя плывущим по Нилу крокодильим бревном, но на самом деле мечется по простыни, срывая со вздохами короткие стоны. - Если ты моя знаменитость, то можно я буду твоим верным поклонником? – легкомысленно лепечет Юнги, носом водя по внутренней стороне ляжки. Он обжигает розовым облаком дымовой шашки уже не на шутку возбужденную плоть и сцеловывает с венок выделяющуюся смазку. Юнги сам сочится сладостью, тает, когда Хосок приподнимается и оглаживает округлые половинки широкими ладонями, предупреждающе разводит, пока Юнги измазывает пальцы кремом, заменяющим лубрикант. - Единственным и неповторимым поклонником с привилегиями, - шепчет в ответ Хосок, проникая тонкими пальцами внутрь. Прохладно. Юнги не чувствует боли, только эйфорию, поэтому добавляет свои и находит хосоковы, обвиваясь вокруг змейкой и случайно задевая простату. Он вскрикивает, рвано выдыхая накалившийся воздух обрывочными сгустками. - Я чувствую, Хосок, - щебечет, словно птичка поутру, много и быстро. – Чувствую, как сплетается одиночество. Так образуется единое целое, да? Только швы – их слишком заметно, легко порвать… Ах… Хосок, не разрывай эту связь… Голоса взбиваются, словно взбитые сливки, Юнги уже растянут и напряжен до предела, нетерпеливо трется членом о хосоков, обхватывает ладонью оба и суматошно водит вверх-вниз, раззадоривая крупицы крошащегося самообладания. Цветными конфетами скитлса взрывается пространство, когда Юнги резко насаживается до упора и замирает, чувствуя, как трясутся колени. Он никогда не думал, что наркотик может так разукрасить секс, Хосок и рядом не стоял с той невзрачной студенточкой в умилительных очках и слишком визгливым голоском. Хосок был для Юнги оттеночной палитрой из чувствительных точек и звуков. Он смачно шлепал по заднице и откидывался на плоские подушки, скрывая томное мычание в закусанной губе, когда Юнги входил на полную, судорожно вскрикивал и впивался в рафинадные бедра, когда тот нахально сжимался, выгибая спину аркой. А еще Хосок хрипел, так низко и медово, что Юнги хотелось испробовать этот густой золотой звук на языке. И у него получалось – амфетамин исполнял все, копошащиеся за гранью реальности, желания. - Ты вкусный, - в перерывах между дикими скачками вставляет Юнги, рассматривая разметавшуюся и прилипшую ко лбу влажную хосокову челку. Тот смотрит из-под полузакрытых глаз, застланных наркотической поволокой, вдыхает через раз, скользя вспотевшими ладонями по ногам Юнги. - А ты рассыпаешься… песочным сахаром в моих руках, - Хосок бормочет, чувствуя подступающий черно-белой лентой финиш. – Не растай полностью, прошу, останься со мной, Юнги… Атласная лента торжественно разрезается, как и воздух – пронзительными пряными вскриками. Юнги мажет белесыми разводами по груди Хосока, случайно выискивая в глубине радугу, впитывает в себя все до капли, замирая внутри, не спешит слезать. И ему даже после наплевать, что по ляжкам сгустками стекает и засыхает сперма, для него это – разноцветный сироп перемолотого скитлса. Из последних сил расправляется в ногах одеяло, прикрывая стыд от пристально наблюдающего с кухни кота, он сидит около миски с кормом и не мигает. Непонятно, гордится хозяином или осуждает, но сам каждую весну пропадает стабильно на три недели, ошиваясь где-то в своем кошачьем гареме грациозных кисок, жаждущих сношения. Юнги лишь мимолетно косится на него, закидывает на Хосока ноги и прикрепляется хмельной коалой. - А ведь это был мой второй секс за всю жизнь, - сипло усмехается он, прикрывая глаза. Откровения рвутся наружу без предупреждения. - Но скакал так, будто делаешь это каждый день, - подстегивает Хосок, мягко убирая со лба парня склеившиеся прядки. – Теперь хочу, чтобы каждый раз после дозы ты повторял сегодняшнее. - И ты всегда будешь таким пассивным? – парирует Юнги. - Я не люблю ловить кайф за хвост, мне больше нравится пропускать через себя, так ощущения острее, когда не заглушаешь их действиями, а концентрируешься. - Ой, как пафосно, - Юнги морщит аккуратный носик. – Просто признай, что ты бревно. - Нахуй иди, - Хосоку даже обижаться не хочется, он и так знает, что Юнги лукавит, просто чтобы поддеть. Многословие и острота – нормальное проявление наркотика в крови, он подчиняет себе, управляет и диктует свои законы; Хосок не привык под них подстраиваться. - Только что оттуда. И знаешь, шикарное место, - дурашливый шлепок по упругим ягодицам и веселый смех, именно тот с ночного двора под лавочкой. Юнги хочется зависнуть во времени и прокручивать этот момент бесконечность миллионов раз. И вновь – амфетамин разрешает, хотя после и потребует оплату авансом. Вся вселенная сосредотачивается на двух одурманенных недавним сексом парнях, счастливых и больше не одиноких. Мир искажается перед их глазами и преображается в огненное марево мегаполисовых огней, кровать и окна расширяются до королевских размеров, а жесткий матрас превращается в перовую перину. Хорошо настолько, что лучше и быть не может. Совершенно спонтанно накрывает делюзионным состоянием, превращая ощущения в реальность. И вот они уже не в затхлой квартирке, пропахшей кошачьей мочой и горелым маслом, а в роскошной студии под небесным покровом небоскребной тонкой крыши. Стекло над их головами пестрит звездами точечками, а этажом ниже не барахлит фоновыми неполадками телевизор – это разливают в серебро бренчащих бокалов кровавое вино, смешанное с амфетамином. - Мечты – они… - Становятся частью реальности, да. Приобретают объемную форму, но можно только смотреть, тронешь – поднимешь пыльное облако, настолько иллюзии хрупкие. Но Юнги достаточно и мнимого киносеанса под хосоковым боком. Уже не холодно, вдвоем тепло. - Сколько это будет длиться? – беспечно интересуется Юнги, потрясенно разглядывая переливающуюся золотом алмазную люстру над головой. - Зависит от запасов дозы. У меня пока на неделю с лихвой – пьяный угар без алкоголя и передышки. - А что потом? – чуть с опаской, пересчитывая свои пальчики на хосоковой груди. - Реализм задушит тебя, - звучит обреченно и как никогда тленно, совершенно не вписываясь в эфемерную атмосферу роскоши и богатства, но Юнги одобряет. - Мне нравится. - Потому что у тебя нет другого выбора, - припечатывает Хосок, сквозя пожизненно въевшимся в речь пессимизмом. - Он мне и не нужен. - Только я? - Именно, - бессловесное понимание и везучие, попадающие в яблочко, догадки внедряются в их отношения обыденным явлением. Юнги нежно касается хосоковых губ и шепчет: - Хосок, - доверительно заглядывая в рафинированную карюю полосочку, уже выглядывающую из-за бездонной черноты расширенных зрачков. – Еще… Сыпкие три точки дополняются выуженным из кармана джинсов пластиковым пакетиком, в котором покоится просыпающаяся сквозь пальцы сияющая пыльца – единственное спасение. Юнги с трепетом разделяет края и просыпает на ладони, словно собственную жизнь. Зачарованно смотрит, как она мягкой мукообразной струей исчезает в воздухе. Второй заход и отсутствие пауз грозит захлебывающимся передозом и летальным исходом – Хосок знает, но разжиженный наркотиком мозг не позволяет остановить. Ему слишком хорошо, когда Юнги высыпает остатки порошка на его член и вдохновенно слизывает, с энтузиазмом поглядывая на дрожащие хосоковы губы в преддверии первого вульгарного стона бывшей поп-дивы. А после они делят на двоих белую усладу в блудливом поцелуе под торжественно беснующийся под окнами фанфаровый оркестр. Но на самом деле Мин Юнги все еще остается самым обычным никому неинтересным двадцатишестилетним офисным работником. Так же, как Чон Хосок – разбившейся о собственные желания и упования забытой звездой, которая уже никогда не прослезится крупицами собранного в фанатские ладошки счастья, стоя на сцене. Они – лишь печальный сплав двух неудачников. …Холод и пробивающая на испарину дрожь возвращаются. Как им поступить в этот раз: словить за хвост кайф или пропустить ядовитую радугу насквозь – выбирать уже не приходится; тела одолены и повержены сладострастием. Выбрав путь порока и обрезав все ветвистые концы перепутий, увы, к финишу подбираешься слишком быстро. А прыгать сейчас или потом – решать тебе.