Глава 16
5 июля 2016 г., 18:51
***
Спустя пару дней
...Утро выдалось неожиданно холодным и промозглым. Лучо хотел набросить на плечи Раймона поверх куртки кожаный плащ, но с неба в тот момент ничего не лилось, и мальчик отказался. Отец смерил наследника внимательным взглядом, но не стал вмешиваться, и Раймон счёл это одобрением. Всю дорогу они молчали – не считать же за разговор короткие «направо», «шагом» и «подбери повод». Герцог в очередной раз отправился в порт и прихватил Раймона с собой, зачем – мальчик не знал и, как обычно, не спрашивал, предпочитая вести себя так же, как отец – молча покачиваться в седле и таращиться куда-то на линию горизонта. Порт всегда слегка оглушал его – суета, перекличка снующих туда-сюда матросов, шумно спорящие о чём-то рыбаки, хлопанье на ветру влажной парусины… Перед соберано расступались, соберано кланялись, он кивал и шёл дальше, к причалам, придерживая за плечо Раймона. Это было правильно, потому что иначе непрестанно вертевший головой и глазевший по сторонам мальчик обязательно бы отстал и безнадёжно затерялся бы в толпе. Отец разговаривал о чём-то с капитанами и рыбаками, поднимался на палубы кораблей, спускался в трюмы, потом заперся с начальником порта. По опыту зная, что это самая скучная часть всей поездки, Раймон попросил позволения подождать на улице. Соберано разрешил, и мальчик, пользуясь неожиданной свободой, успел сбегать к Пабло с его дядюшкой, помочь им починить порванные накануне сети, слегка перемазать курточку в водорослях и рыбьей чешуе, получить от рыбаков лепёшку с вяленой рыбой, сжевать угощение, примостившись на свободном кнехте и даже скормить кусок лепёшки особо приставучей чайке. Появившийся наконец герцог явно заметил слегка потрёпанный вид своего наследника, но говорить ничего не стал. Раймон уже думал, что они сейчас отправятся домой, но соберано вдруг опять двинулся к причалу, где только что ошвартовалась небольшая шхуна. Он кого-то высматривал среди стоявших на палубе и спускавшихся по трапу людей. – Кажется, у нас будут гости, – поделился герцог с торопливо шагавшим рядом Раймоном. – Альмиранте добрался-таки до Алвасете… Ты о нём что-нибудь слышал? Мальчик фыркнул. Не в дупле же он жил всё время, как-никак. Про Первого адмирала Талига говорят, конечно, не столько, сколько про Первого маршала, но всё равно – какой, интересно, дурак про него не слышал? Раймон так и хотел объяснить, но понял, что соберано уже не до него… …Адмирал Альмейда оказался здоровенным плечистым человеком, почти на голову выше герцога Алва. Рядом с эдакой горой Раймон почувствовал себя особенно маленьким. Кажется, он болтался где-то в районе адмиральских сапог, весьма тщательно начищенных. – У родного порога ничего не меняется, – и голос у адмирала был соответственный. Интересно, как он им командует? Наверное, мачты гнутся. Особенно те, что поменьше. – Чайки орут, молодцы с уловом рвут глотки за каждый песо, а посреди всего этого безобразия гордо стоит его хозяин и повелитель. И я сейчас не о тебе, а об этом бездельнике, начальнике порта. Здравствуй, Росио. Раймон не очень-то понял сказанное, но одно уловил – похоже, адмирал был чем-то недоволен. Неужели они с отцом сейчас поссорятся?.. Соберано неожиданно улыбнулся: – В алвасетском порту настанет тишина не раньше, чем уйдёт под воду весь полуостров. И уж точно не раньше, чем из нашего замка вынесут последнего соберано. А этого в ближайшем времени не случится. Здравствуй, Рамон. Две ладони – узкая, с длинными, унизанными кольцами пальцами, и широкая, почти чёрная от загара, четырёхпалая – сшиблись в приветственном пожатии. Раймон выдохнул с облегчением – кажется, ссоры всё-таки не будет. А он и забыл, что альмиранте зовут почти так же, как его… Аж вздрогнул от удивления, услышав произнесённое отцом «Рамон» – в отличие от слуг и менторов, соберано никогда к нему так не обращался. – Кстати о будущих соберано, – на плечо внезапно легла отцовская рука. Герцог Алва решительно придвинул сына ближе к себе, чуть сжал пальцы. – Познакомься. Мой сын Раймон. Слова прозвучали сухо, но вместе с тем удивительно по-домашнему. «Мой сын Раймон» – это совсем не то что «маркиз Алвасете» или «наследник рода Алва»… Мальчик поднял голову и столкнулся со взглядом альмиранте – неожиданно тёплым и приветливым. – Тёзка, значит? – четырёхпалая ладонь взлохматила Раймону волосы. – Силён… Ну здравствуй, тёзка. Рад знакомству.***
– Дор Рамон, прошу вас… Раймон вздрогнул от неожиданности и попытался отодвинуться подальше. С тех пор, как в замке поселился приехавший в гости альмиранте, всё время так – никогда не знаешь, к кому обращаются Луис или Франко. Только соберано по-прежнему зовёт сына Раймоном, так что никто не путается, а сам адмирал обращается к мальчику просто – «тёзка». С тех пор, как… Бакра всемогущий, а сколько прошло-то?! Неужели всего… Раймон зашевелил губами и для верности пересчитал на пальцах – неужели всего три дня?! Кажется, целая жизнь! Альмиранте с первой же минуты повёл себя так, словно Раймон был тут всегда. Разговаривая, обращался к нему наравне с отцом, рассказывал всякие истории, обстоятельно и подробно отвечал, если его о чём-то спросить, и, кажется, совсем не думал о том, что Раймон не похож на рэя и маркиза. К вечеру первого дня Раймон уже ходил за ним хвостом, на второй день, задумавшись, назвал «дядюшкой Рамоном». Поняв, что брякнул, смутился до слёз, но адмирал рассмеялся и сказал, что они и в самом деле в родстве – довольно дальнем, но для обращения «дядюшка» сойдёт. Слышавший это отец усмехнулся и обронил короткое: «Ротгеру понравится», после чего они оба расхохотались – над чем, Раймон опять не понял, но было совершенно ясно, что ругать его никто не собирается. …Сейчас Раймону особенно не хочется, чтобы принесший корзину с вином Луис его заметил. Мальчик сидит на полу, втиснувшись спиной в закуток между камином и пустующим креслом, и старается ничем не выдавать своего присутствия. Обнял колени, положил на них подбородок и смотрит поверх подлокотника на отца и Альмейду. Адмирала видно лучше – он сидит почти напротив Раймона, пристроив на коленях гитару, и пытается подобрать какой-то мотив. Хмурится с досадой, морщит лоб – видно, что-то не ладится. Соберано откинулся в своём кресле, Раймону только чуть-чуть виден его профиль, прядь волос и рука с бокалом вина, который отец по привычке разглядывает на свет. Почему они устроились именно здесь, в библиотеке, а не в кабинете у соберано или в одной из многочисленных гостиных, Раймон не знает и не слишком об этом задумывается – только радуется, потому что ему хорошо сидеть с ними, смотреть, как отблески огня в камине пляшут по лаковому дереву гитары, по камням в кольцах соберано, вспыхивают горячими искрами в глазах альмиранте. Хорошо слушать, как звенят бокалы, как льётся в кувшин вино, как отец с Альмейдой разговаривают о чём-то, негромко, почти лениво и не всегда понятно – снова о каком-то Ротгере и его девочках, о гусях, которые ведут себя удивительно прилично, о кораблях… О кораблях они говорят почти как о живых, особенно альмиранте – у них есть свои имена, свои характеры, и Раймон, уже привыкший каждый день видеть в бухте паруса и мачты, вдруг понимает, что ни кошки о них не знал, и остро, до боли хочет оказаться в Хексберг… – К кошкам! – адмирал прекратил терзать гитару и хлопнул покалеченной ладонью по подлокотнику. – С моей клешнёй все равно не получится. Росио, возьми ты! Раймон ждал, что отец откажется, может, даже съязвит что-нибудь, но тот вдруг кивнул и охотно потянулся за инструментом. Устроил гитару на коленях, провёл ладонью по струнам, пальцы легко пробежались по грифу, подкрутили колки. Соберано запел – сперва негромко, почти проговаривая слова и лишь задавая на гитаре ритм, потом его голос зазвучал отчётливее, и мелодия, та самая, что пытался наиграть Альмейда, обрела очертания, рванулась из-под отцовских пальцев, забилась, как живая, в гитарных струнах. Песня не была весёлой, но она звала за собой, и перед Раймоном разворачивали свои белые паруса корабли, хмурилось свинцовыми тучами грозное тяжёлое небо, замирали шеренги людей в матросских куртках. В любой момент готовые броситься по вантам, они глядели на горизонт, туда, где вот-вот должны были показаться корабли противника. Моряки знали, что бой не будет лёгким, но они были вместе, за их спинами был дом, а над их головами реяли знамёна, раз подняв которые, уже нельзя повернуть назад... Знали это и двое в передней шеренге, стоявшие плечом к плечу. Старший был хмур и собран, младший спокоен, на губах его бродила тень улыбки. Они украдкой встретились глазами, взгляд старшего потеплел, младший улыбнулся отчётливее. Пока мы вместе, им не победить, ты же знаешь, Рамэ… – …Рамэ, ты слышишь? Мальчик вздрогнул, чувствуя себя только что разбуженным. Это что, ему?.. Бакра всемогущий, ну и привидится же… Песня кончилась, и, похоже, давно, а он и не заметил. Зато его заметили… – Что ты там, на полу? Небось всё себе отсидел уже, – нахмурил широкие брови Альмейда. Раймон вскочил, зацепив локтем кресло, пытаясь подобрать слова, которые убедили бы обоих, что он ничего себе не отсидел, и ничуточки не устал, и спать не хочет, и не будет им мешать, только пусть не прогоняют. – Оставь его, пусть сидит, где хочет, – вмешался вдруг соберано и, обернувшись к мальчику, успокаивающе кивнул: – Никто тебя не гонит. Только подай вина, будь так добр… Метнувшись к стоящему в отдалении столику, Раймон попытался было поднять всю здоровенную корзину с бутылками. Те жалобно брякнули. Сообразил – ухватил пару штук, принёс. Отец снова возился с гитарой, и Раймон, подумав, сам попробовал открыть бутылки. Получилось довольно ловко. Мальчик перелил вино в кувшин и осторожно присел на самый краешек подлокотника кресла Альмейды. Соберано снова играл и пел, альмиранте иногда подпевал – совсем негромко, чуть глуховатым голосом. Раймон слушал, время от времени подливал им вино и ворошил в камине дрова. Нигде он больше не слышал таких песен – ни на Полваре, где родился, ни в Тронко, где прожил чуть ли не полжизни. Везде пели будто бы про одно и то же – про любовь, войну и смерть, а получалось по-разному. От кэналлийских песен холодели руки и замирало что-то в груди, и отчаянно не хотелось, чтобы мелодия заканчивалась – казалось, пока звенят струны, можно успеть что-то важное, догнать кого-то, остановить, удержать… – Чтоб струна звенела вечно!.. – одними губами повторил Раймон и вдруг встретился взглядом с соберано. Тот смотрел на него как-то странно, очень внимательно и чуть-чуть вопросительно. Смутившись, мальчик мотнул головой и машинально, чтобы чем-то занять руки, отпил из бокала, который уже несколько минут крутил в пальцах. Глоток вышел хорошим, терпкое, очень крепкое, показавшееся страшно кислым вино обожгло язык и горло, дыхание перехватило. Раймон закашлялся – отчаянно, до слёз. Сквозь кашель с трудом расслышал знакомое «Каррьяра!», в следующий момент к губам ткнулся стакан с водой. – Пей!.. Да осторожней же ты… Вот так… всё? Дышать можешь? – Да… кха… ой… Отец фыркнул, осторожно высвободил из его пальцев злополучный бокал – надо же, не разбился, даже вино не разлилось – допил то, что там осталось, наполнил заново. Раймон виновато моргал, стараясь стряхнуть повисшие на ресницах капли. Альмейда сочувственно глянул из своего кресла: – Живой? – От «Чёрной крови» ещё никто не умирал, – ответил за мальчика соберано. – Хотя начинать столь энергично, пожалуй, не стоило. – Я нечаянно… кха… – признался Раймон. – Я забыл, что там… что это ваш бокал... – и, чтобы прогнать опять сковавшую его неловкость, заговорил торопливо и весело: – Это же не то что касера! Я, когда маленький был, однажды увидел, как дядюшка Клаус из своей фляги пьёт, а потом жмурится от удовольствия и головой вот так мотает. И думаю: наверное, там вкусное что-то очень, только мало, вот он и пьёт один, не хочет со мной делиться. Потом он на конюшню ушёл, что ли, или ещё куда-то, я крышечку отвинтил, понюхал… думаю, я же немножко отопью, только попробовать, он и не заметит… – Ну и?.. Отпил? – поторопил его Альмейда, слушавший, кажется, затаив дыхание. – Отпил, – кивнул Раймон. – Оказалось, дядюшка не делился совсем не из-за того, что ему жалко…***
Вечер плавно перешёл в ночь, вино не заканчивалось, они выпили много, но голова оставалось ясной, а гитара была послушна. Наследник свернулся клубком в своём кресле, Альмейда что-то задумчиво бурчал себе под нос в своём. – Ты что-то сказал, Рамон? – Я говорю, всё-таки малыш удивительно похож на тебя, – повторил альмиранте. – Особенно на тебя в детстве. Я же помню. Даже хулиганит так же… Помнишь, как ты в пять лет попробовал касеру? – Помню, – кивнул Рокэ. – Я даже помню двух обалдуев, которые мне её подсунули. Альмиранте демонстративно тяжело вздохнул, так что по комнате прошёлся ветерок: – Ах, эти невинные детские забавы... Заметь, малыш пошёл дальше тебя. – И это правильно… Алва слегка поморщился – Альмейда не был пьян, чтобы напоить эту громадину, надо было в два раза больше «Крови», но с чего он завёл этот разговор при мальчишке, да ещё так, словно его тут нет? – Не заводись, – хмыкнул тихонько словно мысли его прочитавший Рамон. – Тёзка всё равно уже шестнадцатый сон видит. …Мальчишка в самом деле спал, пристроив голову на локте и слегка приоткрыв губы. Лицо его во сне оставалось сосредоточенным, тонкие брови хмурились, словно Раймон обдумывал что-то важное. Большая кружка с молоком, которую ещё недавно принёс ему Луис, стояла недопитой на подлокотнике. Рокэ отставил гитару, шагнул к мальчику. Альмейда еле слышно усмехнулся рядом: – Умаялся, бедняга… Ты и твои менторы его совсем заездили. Позвонить?.. Вместо ответа Алва осторожно поднял сына на руки. Тот сонно бормотнул что-то и привалился головой к плечу маршала. Мягкие волосы защекотали нос, Рокэ прикусил губу и задержал на несколько секунд дыхание, чтобы не чихнуть. Это было очередной его прихотью – отнести спящего сына в спальню самому, вместо того чтобы вызвать звонком Хуана, Луиса или Хандро и велеть им уложить мальчишку как полагается. Это было прихотью и, пожалуй, глупостью, но отчего-то было удивительно хорошо идти вот так, держа на руках доверчиво уткнувшегося носом ему в грудь лёгонького наследника. Мальчишка так и не проснулся. Левая рука его свесилась и покачивалась в такт шагам герцога. Смотреть через него, куда идти, было не очень удобно, и Алва порадовался, что этими коридорами может ходить даже с завязанными глазами. Шедший следом Альмейда обогнал их, распахнул нужную дверь. Рокэ, кивком поблагодарив, прошёл в комнату, опустил мальчишку на кровать, стащил с него штаны и чулки. Вспомнилось вдруг, как полгода назад почти так же отводил Раймона спать – ещё совсем незнакомого, насторожённого, вздрагивающего от недавних слёз… От чего он тогда расплакался, ты ведь так и не узнал… Твари закатные, прошло меньше года? Мальчик снова что-то пробормотал и улыбнулся. Рокэ от неожиданности вздрогнул. Прислушался. Показалось?.. – Рамэ, ты спишь?.. Тот не ответил, только повернулся на бок и завозился, пристраивая под подушкой ладони. Разумеется, показалось… – Ну что? – подмигнул дожидавшийся его за дверями Альмейда. – Отцовские обязанности выполнены? Рокэ хотел было отмолчаться, но не удержался и по-мальчишечьи показал язык: – Завидуешь? Правильно, завидуй… Маурисио уже, наверное, так не поднимешь? – Поднимешь его… – проворчал Рамон, пряча довольную улыбку. – Вымахал детинушка ростом с грот-мачту… и ума… что у той грот-мачты… Рокэ засмеялся. Наследника Альмейды он знал мало, но вряд ли за последние несколько лет парень так уж резко поглупел, да и довольная физиономия альмиранте говорит совсем о другом. – Чем же юноша заслужил от тебя такую характеристику? Альмейда фыркнул, помотал головой, чудом не свалив висящий на стене подсвечник. – Захожу я к нему в комнату… А это сокровище мастерит что-то, да увлёкся так, даже не слышал, как я стучал. Язык на бок высунул, лохмы с лица сдувает, любо-дорого посмотреть… Вот, думаю, сын мой старательный какой! Душа глядеть радуется. Поближе подошёл – а эта дубина змея воздушного клеит! Нет, ты подумай, шестнадцать лет парню, а он – змея! Из лоцманской карты побережья! – Рамэ, ради всех кошек мира, а на что ещё эти карты годятся? – Вот! – Альмейда остановился и упёрся указательным пальцем ему в грудь. – Вот и Мауро так сказал. Я думаю: вот паршивец, ну, подожди же! Сгрёб за шкирку, позвал Хосе с Эрнандо. Вышли в море, я его к рулю поставил, – ну, говорю, давай. Проведёшь нас сейчас, о камни не грохнешь, на мель не посадишь – поверю, что тебе карта здешняя не нужна… – Ну и? – Рокэ вопросительно приподнял бровь, с точностью скопировав интонации самого альмиранте. – Ну и… – Рамон слегка смущённо пожал широченными плечами. – Ещё две карты ему потом отдал. Как по ниточке прошёл, паршивец. И ветер нужный поймать умудрился. – Герой, – Рокэ посторонился, пропуская адмирала обратно в распахнутую дверь библиотеки. – Весь в отца. – Как и твой, – Рамон одним глотком осушил очередной бокал и взъерошил свою и без того живописную шевелюру. – Кстати, всё хотел тебя спросить… почему ты зовёшь его Раймоном? – Вероятно, потому что это его имя? – Рокэ решительно отобрал у друга юности бутылку и занялся вином сам. – Ну, ты же понял, что я имею в виду. И разговариваешь с ним на талиг… – Мы оба так привыкли. К тому же я не хочу, чтобы он забыл свою прошлую жизнь и начал всё с чистого листа, как того требуют законы драм великого Дидериха. Теперь ты спросишь, почему он не зовёт меня папенькой? – И ты опять скажешь про Дидериха… Хотя нет, малыш его ещё не читал. Но это легко, – Альмейда улыбнулся. – Ты просто не любишь это слово. У вас в семье всегда говорили просто «отец», если мне не изменяет память… Росио, извини. Я что-то чересчур разболтался. На чужой корабль со своим уставом… Больше не буду. Налей-ка лучше ещё….
