Не добро пожаловать

Со стальным крестом на груди, знамени железного генерала, что бы на фуражке красовался стальной орел, позади которого была нацистская свастика. Перебирая тяжелыми, кожаными сапогами по Украинской земле.

А пошел я в поликлинику, только потому, что там лечились от средних и тяжелых ран бойцы моего взвода, после долгих и упорных осад основного города. Я зашел внутрь, попутно оглядывая стальным, жестоким взглядом всех медсестер, которые испуганно шарахались из стороны в сторону, пытаясь как-то помочь моим солдатам, будучи запуганными до смерти… Я сел в широкое, кожаное кресло, которое красовалось в главном зале на ресепшене, закинув ногу на ногу и уложив свою хлесткую плетку на ноги, подозвав одну из медсестер, которой оказалась молодая украинская девушка, с крупным, пышным бюстом, который еле сдерживал слегка запачканный, белый халат. Наблюдая за тем, как испуганно девушка подходит, словно к собственной смерти, на мое бледное лицо, укрытое тенью от широкой кожаной фуражки, невольно налезла легкая, фашистка улыбка садиста… Спросив, как там мои солдаты, я попутно разглядывал тело молодого врача, на одежде которой красовался бейджик с именем Эльвира.

Красивое тело, самое то, для уставших глаз нацистского офицера

Дослушав робкую речь девушки о состоянии солдат, я бы спросил, видимо решив надавить на больное, убили ли мои солдаты врачей-мужчин и знает ли она, почему мы оставили только молодых девушек включая ее? В ответ последовало дерганье плечами, а после, моментальный свист плети, ударивший по воздуху своей плоской частью, со щелчком остановившись в воздухе, что еще сильнее бы напугало бедного врача.

Ответ грубость. Как жаль.

Ну, а в ответ на грубость, я вскочил с кресла, схватив сильными пальцами девушку за щеки, слегка приподняв миловидное личико к себе, пронизывая своим холодным, жестоким взглядом румяное личико врача. Я спросил, знает ли, почему я и мои солдаты оставили в живых только молодых девушек и никого больше? Скорее всего тут ответ уже был ясен, дабы нежные женские руки не только вылечили раны солдат, но и сняли усталость и перевозбуждение с солдат.

Она играет с огнем

И дал знать девушке, что еще одна грубость с ее стороны и всем солдатам, которые находятся в мое распоряжении, отдастся приказ изнасиловать всех девушек, которые тут ест, достаточно жестоким образом не щадя врачей, дабы показать, что фашисты умеют наказывать и завоевывать не только убийством. Видимо ее это не пугало, а возможно она решила, что его слова были блефом и та вновь нагрубила, что натянуло на мое лицо вновь ту жестокую улыбка, а после, я задрал руку, укутанную в темною форму с красной лентой на ней и с кожаной перчаткой, громогласно произнеся на немецком слово

«Солдаты!»

, дабы те обратили на меня внимание… Я начал ехидно, язвительно высказываться в сторону слабых девушек-врачей, держа при этом одну из них, решив уже отдать приказ о том, что бы те навалились на бедных врачей и изнасиловали так сильно, как только могли, не жалея сил и самих девушек, но вцепившаяся в руку врач, вовремя остановила меня. Моя победа над волей врага, но наклонившись к ушку девушки, я спросил, ну думает ли она, что за наглость дерзить офицеру, она вот так просто отделается. Достав офицерский маузер, я прижал ствол немецкого пистолета к животику девушки, вдохнув приятный аромат ее волос. Но нужно отдать должное смелости этому украинскому врачу, все-таки держаться до последнего и дерзить вражескому офицеру, находясь в таком невыгодном положении, стоило похвалы. Вы бы сами никогда не справились бы с нашими мужчинами! Но все-таки слова про то, что мы бы не справились с мужчинами, меня бы сильно задело за живое и вот, я бы уже вел девушку на ресепшн, где находилась комната для персонала, дабы указать врачу на ее место, приставив ствол орудия девушке между лопаток…

пора начинать игру…

Попутно расстегнув ремень с тяжелой, стальной бляхой в виде объемного, серебряного орла, я открыл дверь, впихнув внутрь бедную девушку, зайдя вслед за той, закрыв за собой дверь на щеколду, все еще продолжая держать девушку на прицеле. Соорудив из кожаного ремня что-то похожее на петлю, сложив его пополам и продев через отверстие бляхи, я приказал девушку выставить руки перед собой. Пускай и не сразу, а после предупредительного выстрела в потолок, девушка послушно вытянула перед собой руки, на которые нацепился утягивающий ремень, плотно прижав кисти врача друг к другу, при том так, что бы офицерская бляха смотрела вверх, находясь при этом на середине. Подняв одной рукой связанные руки девушки, я с удовольствием влепил той пощечину кожаной перчаткой, убрав наконец пистолет в кобуру, но так, что бы я мог с легкостью его достать, в непредвиденном случае… Задерживаться у фашистов не принято, поэтому я схватился за верхнюю пуговицу на белой форме врача, протянув пальцы вниз, срывая все пуговицы. Остатки бывшей одежды, которая была повреждена в ходе осады и нижнее белье, пускай и не крепкое, но рукой снять так же, как и форму, не получится. Ударив тяжелым сапогом рядом с боком девушки, я уперся каблуком в потресканную стену, сунув руку внутрь сапога и достав оттуда наточенный нож, которым бы и вспорол оставшуюся одежду, совершенно не опасаясь за то, что я мог повредить нежную кожу врача. Воткнув лезвие ножа в стол, который стоял неподалёку, я зубами стащил со своей руки перчатку, нагло и жестоко ухватившись за пышную грудь девушки, сильнее вжав ту к стене, пальцами, буквально врываясь в кожу бедного врача. Да, а что ты скажешь на то, что я бы кинул бы врача на стол, воткнув тот самый нож, который вспорол ее одежду, на стыке ремня и прорези в бляхе ремня, которые сковывали ее руки, дабы она не смогла выбраться, встав передо мной наклонившись вперед? Конечно она начала изливаться по полной, в ответ я снял фуражку, кинув ее рядом с девушкой, приподняв юбочку той, оголяя бледные, но такие аппетитные ягодицы беззащитного врача, по которым со свистом влетела плеть, оставляя после себя красную полосу, а после, сразу же за ней, пролетел щелчок и снова удар, уже по второй ягодице. Снова свист и удар. Дрожащее тело девушки уже размякло по кожаной плетью, что было бы понятно по тому, как та расслаблено улеглась на стол. Расстегнув верхнюю часть, я скинул ее в бок, не очень то и торопясь раздеваться, все же время пока что у нас было. Расстегнув подтяжки, которые держали широкие, темные брюки, я спустил их вниз и достал свой, уже напрягшийся от перевозбуждения, член, без доли жалости и сомнения, раздвинув ягодицы, я бы вошел в киску украинского врача, начав достаточно яростно, двигаться, а дабы та не слишком сильно кричала, я вставил той в рот плетку, как это делают с лошадьми, слегка потянув концы своего орудия для пыток на себя, тем самым задрав голову бедной девушки, продолжая двигаться яростно, раздаваясь шлепками и судорожными всхлипами по всей комнатке для персонала, получая наслаждение от того, как страдает украинская девушка, которую насилует нацистский офицер. И так, мне показалось, что такого обычного насилия недостаточно. Вытащив плетку из рта девушки, я перевернул ее рукоятью, взявшись за сторону, где был сам наконечник плети, плюнув на кожаную рукоять, а после, всунул ее в попку врача, стараясь двигаться в разной, сперва двигал тазом, полностью входя в киску, а как только начинал движение обратно, двигал бы рукой вперед, все сильнее проникая рукоятью плетки в попку девушки, уже наплевав на то, как та кричит от боли и жестокости, которые ей приносят эти садистские движения и насилие. Одна и та же поза мне надоела, поэтому вытащив из попки девушки, резким движением, кожаную плетку, я вытащил нож и перевернул обессиленную девушку животиком вверх, вновь вставив лезвие ножа обратно. Первым делом, в киску девушки, в которую только недавно долбился моя член, влезла бы рукоять плети, ну, а после, в попку, уже, собственно, мой член, как раз рукоять сделала свое дело и мой половой орган без особых трудов проник в попку врача, начав долбить головкой уже туда, причем практически с такой же силой, как только что в киску. Прикрыв рот девушки рукой, я вновь взялся за плеть, начав ей двигать внутри, попутно двигаясь сам, все быстрее ускоряя темп рукой и тазом, что не могла бы заметить сама врач, закатив от боли и…мимолетного наслаждения, глаза. Вскоре, мои движения начали резко становится четче, но медленнее, пока я полностью не вошел бы в ее попку, остановившись внутри, заполняя ее своим горячим, немецким семенем, которое буквально вытекало наружу из покрасневшей, изнасилованной попки, но все так же продолжая рукой двигать плеткой у девушки в киске, неожиданно вытащив кожаную рукоять, так же быстро и неожиданно, как она туда и вошла, ребрышками доставив последний пик удовольствия, от которого врач кончила, брызнув парочкой капель мне на рубашку. Опустив голову и кинув плеть в сторону, я снова влепил ей пощечину, схватившись той за щеки пальцами, сдавливая, словно захотев, что бы они лопнули.

Я спросил у девушки, разрешал ли я ей кончать или нет, вроде как не разрешал, а раз не разрешал, значит она обязана была терпеть, за что снова наказание.

Вместо того, что бы наконец вытащить член из попки врача, я снова начал таранить ее, только уже с удвоенной силой, разбрызгивая по столу капли спермы, издавая при этом странный, хлюпающий звук. Неожиданно в дверь постучались, прямо во время насилия, что заставило меня остановится и прикрыть девушке ротик снова. Повернув голову, я спросил, что нужно, и услышав, что главный штаб вызывает генералов со взводами обратно, я наконец вытащил член из ее попки, вытерев его платком, который всегда я носил в кармане, а после, вытер рукоять своей плети о порванную форму врача, которая покоилась на девушке. В спешке одевшись, я освободил наконец ее от оков ремня, упокоив нож обратно в сапог, после открыв дверь солдату, который держал в руках стационарную связь. На вопрос, что делать с девушкой и больницей, я сказал, что бы ее посадили в машину и отвезли ко мне в часть, а остальных девушек расстрелять и сжечь вместе с больницей, более они нам ни к чему…