Удовлетворённый Зверь

Направо, налево, опять направо, идти несколько метров, свернуть наискосок. При всём желании не заблудишься: карта под веками, каждый тупик хожен-перехожен. Лабиринт для изучившего его вдоль и поперёк Зверя — скучнейшее из развлечений. Сегодня не так. Сегодня в воздухе запах Человека. Жертвы. Сладкий под языком, приятный, опьяняет, бычьи ноздри раздуваются, кольцо звякает тихонько, когда Зверь водит носом, вынюхивает, точно ищейка, определяет. Двумя тупиками левее. Это будет знатная игра — заранее выигранная, но тем не менее захватывающая. Редкий шанс, такой нельзя упускать, Человека нельзя упускать — пусть бьётся в по-людски гладких, светлых руках, пусть смотрит на них, переводит взгляд на глаза, на морду. Пусть кричит. Его крики Бессмертному станут амброзией: своеобразным наркотиком на годы и века вперёд. От его шагов эхо громкое, гулкое. Можно ходить бесшумно, копытами по выбитому полу переступать беззвучно, но так слишком быстра и легка будет победа. За пару поворотов до жертвы Зверь мычит (почти рык) утробно, низко, гулко, от этого стены дрожат, а в столь неправильно человеческой груди вибрирует. Зверь поворачивает налево. Беги. — Боже, мои друзья идиоты… — паренёк бродил бесцельно по лабиринту, пытаясь найти выход. — Говорили мне: «Пойдём туда! Вдруг там реально минотавр!» Тотальные идиоты, нечего сказать! Вот почему я вообще кому-либо доверяю? Либорайо говорил как можно тише, отчего-то веря в эту древнегреческую легенду с минотавром, чьё имя — Астерий и кому раз в год отправляли в лабиринт на съедение семь юношей и семь девушек. Это просто жуть, поистине жуть. А вот рождение этого существа весьма впечатляет. Парень довольно быстро заблудился: стоило ему пройти всего пару метров, и он уже оказался в тупике, закатывал глаза и пытался изо всех сил не терять самообладание, которое оказалось, образно говоря, ужасно шаткой лестницей. — Я спокоен… Я спокоен. Всё хорошо. Это всего лишь легенда. Просто сказочка на ночь, и ничего большего. Но в это было глупо верить, так как внезапно парня охватил испуг, мурашки пробежали по телу, и он на мгновение замер, услышав где-то поблизости чьи-то уж очень тяжёлые и нечеловеческие шаги. Нет, это даже был не то чтобы топот, а будто бы… — Постойте… Копыта?.. Срань Господня, мне конец. Либорайо, казалось бы, чуть ли не упал оттого, что стены стали дрожать, а он весь от страха вжался в одну из стен и чуть ли не отлетел, но удержался, при этом пошатываясь. Это было ужасное мычание, оно устрашало и заставляло сердце биться в бешеном ритме. — П-пожалуйста, пусть всё это будет сном, просто чёртовым сном. Он говорил тихо, а затем медленно повернул голову и беззвучно закричал при виде самого минотавра, появившегося из-за угла. Ноги подкосились, но Либ рванул что есть мочи, и его голос уже словно прорезался, будто бы он родился заново. Мелькали факелы, что были расположены на стенах, всякие иероглифы или же надписи, старинные вазы, постаменты — и всё это Либ пробегал со скоростью света, но всё это стоило жизни, стоило глотка дыхания. Глупый, глупый Человек: пришёл в клетку к Зверю, точно мышь — в мышеловку, и теперь, когда она захлопнулась, убегает. Минует надписи по стенам — история собственного безумия, — сбивает древние вазы, и те хрустят, крошатся в мелкую пыль под тяжёлым массивным копытом. Зверь не торопится. Идёт медленно-медленно чуткое животное, ухо ловит любой звук. Человеку не убежать от того, кто живёт здесь так долго, что прикипел, прирос к этому проклятому, ненавистному, но привычному ему месту. Беги. Кричи. Бойся. Твой зашкаливающий пульс звенит в звериной голове, твой страх разливается по телу сладким, приятным, тёплым. Согревает. Так непривычно для хладнокровного. Так непривычно — и в сотый раз столь же хорошо, как в первый. Длительная эйфория погони кружит голову. Мычание дробится об стены, бьётся, ломается, на осколки распадается. Оно для него самого оглушительно и в какой-то момент сменяется рёвом. Обещание долгой, старательно создаваемой, искусной муки, этот рёв, и Зверь преодолевает очередной поворот, минует тупик. Где ты, Человечишка? Звериная морда искажается гримасой — не улыбка, но оскал, обнажающий блестящие зубы. Скоро, скоро они станут липкими, тёмными от человечьей крови. Ещё не время. Пока Зверь позволяет Человеку бегать — безуспешно, попадая в тупики, врезаясь в вазы, задыхаясь от ужаса. Бойся, бойся, пытайся уйти, глупец. Тебе не удастся. — Я должен выжить, просто должен… Возможно, у меня просто помутнение и оттого мне тяжело дышать. Нет, пока я жив, я не верю в это. Просто не верю. Жертва была просто чертовски счастлива уверять себя в том, чего на самом деле нет и не будет. Он окончательно заблудился и не помнит, где находится выход. Если бы у него был длиннющий шерстяной клубок, может быть, он бы выбрался, хоть и раненым. Однако даже это его бы не спасло. По факту из-за страха у человека улучшилось на время зрение, и Либорайо мог немного лучше видеть в тусклом свете. Слышится ещё один жуткий звук разбиваемой вазы, и Либ сильно зажмурился, сжавшись всем телом, сейчас он замедлил шаг и постарался выровнять сбившееся дыхание. Больше пока что он не бегал. Нащупав за пазухой маркер, Либ ринулся к стене и просто начал карябать: «Мир состоит из смерти, и если вы читаете это, то…» Надпись резко обрывается из-за того, что действие маркера кончилось. Будто бы обезумев, парень достал маленький ножик и как бы в «насмешку» дописал кровью — пораненным пальцем — продолжение надписи: «…то я уже мёртв и изглодан зверем». Жертва сознательно понимала, что её кровь почуют, и оттого он засунул палец в рот, а затем и вовсе спрятал его в карман, передвигаясь уже более осторожно, но всё ещё страшась встречи со своей персональной смертью. Либорайо обронил фонарик и тут же вновь зажмурился, быстро покидая место, хотя ему стоило взять выпавший предмет: один процент выживания от этого был бы больше. Запах крови, терпкий, сильный, острый, моментально забивается в ноздри; это конец. У Зверя не так часто бывает сладкое, чтобы медлить, Человек — почти деликатес. И потому Зверь срывается, бежит, топот отдаётся во всём лабиринте, точно миллиарды Минотавров мчатся к одному неосторожному человеку, решившему подразнить оголённые дикие инстинкты. Настигнуть жертву — пара минут. Можно приблизиться теперь бесшумно, со спины встать, нависнуть над ним (зверь выигрывает в росте на добрых несколько футов), зареветь низко, утробно, точно он и впрямь бык, животное без примеси человеческого. Зверь. Невозможность говорить, как этот Человек, кажется почти что обидной: как многое Зверь бы вышептал ему в ухо, заставляя мелко подрагивать от страха… Но он лишь ревёт, утробно и низко, сжимает ладони на чужих плечах, прижимает Человека к стене с такой силой, что, кажется, прикладывает о твёрдую поверхность. Рычит. Смотрит в человечьи глаза. Ноздри раздуваются — близко, так близко, видимо, палец… Массивные челюсти на гладкой коже шеи смыкаются крепко-накрепко — не вывернешься, — вгрызаются глубоко-глубоко, раздирают в кровь. И проглотить её сладко. Человеческая часть, Зверь-в-людской-коже, требует другого. Не этой крови, не этого страха — не их одних. Недостаточно, мало. Звериные инстинкты диктуют человеческим рукам, и чужая одежда летит к чертям. Хватает и одной руки, чтобы удержать Человека. Что он сделает против Чудовища? Парень ощущает себя вмиг обманутым, настоящим набитым дураком, что посмел своей же глупостью раздразнить всем известное мифическое существо, что было не былью, а явью. Не стоило вообще писать на стене, а уж тем более дописывать на ней кровью! Мышь попала в мышеловку, недолго же жертва бегала от причины ранений, дикого страха и самой острой, самой страшной боли. Топот… Он точно оглушает весь лабиринт, этот топот отдаётся в стенах, заставляя парня сильно занервничать и ускорить свой и без того замедленный от недостатка сил бег. Хотелось кричать от обиды, но крик тонул где-то внутри, когда он отчаянно бежал и на что-то надеялся. Было слишком поздно. Судьба человека теперь предрешена, и ничто не сможет изменить содеянного, никто не встанет на пути у минотавра. Утробный рёв заставил громко вскричать Либорайо, он не успевает повернуться на этот звук, и его тут же впечатывают в стену, отчего позвоночник едва ли не хрустит, едва ли не ломается. Полубык слишком высок, слишком огромен и… и слишком опасен. Во взгляде минотавра ничего кроме кровожадного, звериного не закрадывается в его взор, кажется, ещё одна примесь инстинкта, может быть, примесь существавших когда-то доселе чувств. Либ это видит, но перед его глазами уже мутно, он весь дрожит под властью страха, его рот боязно приоткрыт, вырываются тяжёлые вдохи и выдохи, а глаза, взирающие на быка, широко распахнуты, покрыты пеленой слёз: он не смог. Раздаётся громкий-громкий крик человека, он беспрестанно орёт. В его горло вцепился сам минотавр, Либ был уверен, что его хотят поглотить, однако порванная одежда, что иногда клочками теперь висела на парне, заставляет на миг задуматься. Либ пытается вырваться, но всё тщетно, он кричит от страха, от одного вида зверя, и он слабеет ощутимо всем телом. Нет. Не здесь, не в самой середине лабиринта — у Зверя другие планы. И он тащит вопящего человека — кричи, кричи, это кружит голову — в сторону, к своему любимому, давно обустроенному уголку. Тащит упорно, игнорируя слабые попытки вырваться по сравнению с ним, крупным, сильным, Человек слаб, беспомощен, беззащитен. И острые крюки тонкую кожу рвут моментально, насквозь пробивают. Сперва одно запястье, затем другое, так высоко, что при всём весе Человека его ноги не касаются земли. Теперь он вровень со Зверем. И у того сносит крышу. Он вылизывает руки от крови, едва не урча, шершавый бычий язык натыкается на крюки, торчащие из кожи, но он твёрдый и жёсткий, не режется, лишь царапается. Вкусно. Человек в его власти — пташкой бьётся на крюках из последних сил. Поздно. Поздно. Хрупкие человечьи кости уже раздроблены острыми кончиками, кожа уже прорвана насквозь, из шеи кровь хлещет. Зверь урчит, отходит на шаг, окидывая Человека долгим взглядом. Обнажённый, он вызывает странные желания, противоречащие друг другу. Часть быка требует разодрать горло жертвы, напиться крови, вгрызться поглубже. Часть человека хочет, просто хочет, и крупный тёмный член с уже набухающим узлом прижимается к животу — человеческому. Сплошь слепленный из контрастов, он смотрится гротескно. Жутко. Уродливо. Но Человек в его власти, ни-ку-да не денется, расхристанный на этих крюках, но у Человека выбора нет. И Зверь толкается в его тело, первым проникновением раздирая узкие тугие мышцы. — Боже! Нет-не-е-е-ет!!! Пожалуйста! Пожалуйста-а-а-а!!! Хватит! Парень кричит надрывно что есть мочи и чуть ли не переходит на хрип, голос начинает срываться только от одних криков из-за того, что его куда-то тащит минотавр, нисколько с ним не церемонясь, полностью контролируя все попытки сбежать. Из шеи хлещет кровь, рана обдаёт горячими волнами, и хочется в безумии биться головой об стену только от этого, безумно хочется умереть, уже наплевав на когда-то прожитую часть жизни, наплевав на то, что выжить смог бы человек. Голос парня срывается окончательно, но он продолжает хрипеть и иногда беззвучно орать на весь лабиринт, понимая, насколько превосходен абсолютно во всём этот зверь. Либ, будучи атеистом, вскользь в насмешку подумал бы, что сейчас он чем-то смахивает на Иисуса Христа, которого распяли, но это был не тот момент. Запястья насквозь пробило крюками, Либ весь задёргался, дёргался сильнее он и в момент, когда крюки только начинали протыкать его плоть. Слизывание ужасных ран сводит с ума Либорайо, он уже меньше дёргается из-за боли, в надежде её уменьшить, он делает себя ещё глупее. Больно. Бесконечно больно. Этой боли, причинённой минотавром, казалось бы, нет никакой мерки. Ничто не сравнится с этим. И страх прибавляло то, что всё пахло сплошь кровью, минотавр был на одном уровне из-за висячего положения жертвы, и некуда больше бежать. Кажется, в конце процесса останутся изглоданные добела кости и запах крови увековечится в лабиринте. Половой орган чудовища чрезмерно огромный, он буквально рвёт стенки мышц. Заставляя жертву вновь задёргаться, Либа будто бы заставляли жить: движение — жизнь, бездействие — смерть. В нём узко, хорошо, приятно — хоть рычи, словно бык. И Зверь не сдерживается, вколачивается в тело Человека безжалостно и беспощадно. Пусть бьётся, пусть кричит, пусть всхлипывает, дёргаясь, пробивает к чертям руки сильнее. Он не доживёт до утра, в Лабиринте ночь почти бесконечна. Зверю плевать, он ревёт, беснуется, ему хорошо до того, что в животе всё сворачивается, похоть острая, яркая в глазах плещется. Насмешка судьбы: красивый Человек, уродливый Зверь, вопль боли, рёв удовольствия. Всё переплетается в одно. Сложно контролировать человеческие руки — они сами собой зажимают рану на шее, заглаживают, останавливают кровь, потому что ему не хочется, чтобы жертва отрубилась прямо сейчас. Рано. Слишком рано. Зверю мало торопливых рваных толчков, их так остро недостаточно, что голова кругом идёт. Он рычит, вылизывает руки и шею Человека, собирает кислые крупицы крови, смакует их на языке. Бычья морда на чужом плече — гротеск. Поверни голову, мой хороший. Посмотри поближе. И кричи. Глупец беззвучно плачет, медленно и мучительно умирает, становясь жалкой и безжизненной куклой. Боль не даёт и шанса на существование здравых мыслей, надежды на спасение. Всё смешалось. В одной из частей лабиринта теперь красно. Красно от крови. Из-за душащих слёз и всей ситуации ничего не остаётся, как просто вспыхнуть ярким светом в своём воображении, а затем тут же потускнеть и стать настоящей Адской сладостью. Либорайо никогда не чувствовал себя настолько живым и вместе с тем одновременно мёртвым. Нет, не мёртвым. Умирающим. Если он раньше жил, постепенно умирал и лишь малу-помалу гнил изнутри, то сейчас он по-настоящему лишается последней надежды. Нет ничего кроме истошных криков, хлещущей крови, которую тут же убийца останавливает, вероятно, на время, чтобы ещё ощущать тепло человека и чтобы слышать его тонущие в стенах лабиринта вопли, чтобы тот почувствовал от этой боли себя ещё живей, чем он и услаждает разум зверя, а тот вкушает его муки, как дар древнегреческих богов. Голова монстра, оказавшаяся в один момент на плече, заставляет всё внутри съёжиться и без того намного сильнее, Либ больше не может реветь, он не может дёргаться: его будто бы парализовало, и он вновь закричал, словно в предсмертной агонии. Зверь поворачивает голову в сторону Человека, скалится довольно, ревёт хрипловато. Бойся, малыш, твой страх — твоё последнее спасение. Он двигается в чужом теле грубо, рвано, жёстко, из последних сил, низко хрипло мычит, лишённый возможности говорить. Безжалостный, ломает крюки, вбивает обломки в чужую кожу, вынуждает биться в агонии, всхлипывать, кричать — от этого сла-адко так, что вяжет язык, приятно. Голова кругом идёт, звериная морда искажается гримасой удовольствия, ноздри раздуваются, глаза закрыты. Зверь доволен. Зверь очень, очень, очень доволен. Под его пальцами чужая кожа вспухает, лопается, рвётся, кровь льётся, струится по телу — Зверь собирает её старательно, осторожно, чтобы ни капли не потерять. Трахает по-звериному, безжалостно и резко. Толкается, вбивается, кусает и ревёт, сходит с ума. Его Человек. Его добыча. Его жертва. Ещё не осознавшая, что её жизнь сейчас оборвётся, но уже сломленная. Этой мысли достаточно, чтобы, содрогнувшись, кончить. Зверь хрипит, вбивается в тело Человека, жмурится, горький запах собственной спермы в ноздри забивается. Последний штрих — впиться зубами в кожу горла, разодрать, осушить, точно сосуд с водой. И отстраниться от безвольно повисшего на крюках тела, скалясь. Зверь удовлетворён.