Гербарий под курткой

Цветы дельфиниума на коже — гербарий за пуленепробиваемым стеклом. Нико пытался избавиться от них. Ничего серьёзного. Глупая мысль. Научный интерес. Чёрная стигийская сталь под рукой, под ладонью, на коже, под кожей; вместе с кровью, сукровицей и синими цветами. Всего на мгновение. На одно болезненное мгновение. А после — на глазах стягивающаяся рана, тонко сшивающая красный порез на бутонах. Никакой красной капли на лепестках, никакого белого шрама в венчике. Всё те же цветы под кожей. Всё тот же камень на сердце. Проще было избавиться от Деметры и Афродиты, так неудачно ставших лучшими подругами, чем от их подарка полукровкам, о котором никто не просил. Но даже в непрошеных подарках некоторым повезло больше, чем другим: их влюблённости были взаимными, их влюблённости были правильными, их влюблённости ярко цвели на коже, и никто не посмел бы за это укорить. Лагерь Полукровок — распустившийся сад. Розовые пионы на предплечьях Джейсона, голубые незабудки на животе Пайпер; огненно-рыжие лилии на коленях Криса, махровые ромашки на скуле Клариссы; золотистые бархатцы на тыльной стороне ладони Фрэнка, алые анемоны на шее Хэйзел; чистая кожа Лео, влюблённого в нимфу, которая никогда не знала ран. Они были счастливы. И был Нико. С синим букетом цветов на груди, скрытой чёрной футболкой, с синими браслетами на ногах и руках, спрятанных чёрными брюками и истёртой авиаторской курткой, с синей россыпью лепестков на костяшках пальцев, ютящихся под пластырем на два тона темнее, чем цвет кожи, с синими стрелами, тянущимися по кисти, тщательно укрытой белизной бинта. Он ни черта не был счастлив. И ненавидел синий, как ненавидят заклятого врага.

***

— Минотавр чуть не превратил меня в бифштекс. Походу кто-то ему сказал, что без одного рога он выглядит скорее жалко, чем круто. Вон ссадина во всю шею. Понятия не имею, какой пилочкой он пилит свои... свой оставшийся рог. Перси перестаёт смотреть на стоящую перед ним Аннабет — усталую, задумчивую и молчащую — и вдруг пересекается взглядом с Нико. Нико стоит под деревом, его почти не должно быть видно в тени, но он всё равно ёжится, хохлится, вжимает голову в плечи. Его седьмой шейный позвонок протыкает стрела дельфиниума. Она спрятана под воротником куртки, но взгляд Перси останавливается на нём дольше, чем обычно, и... Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. А если он знает? — Воображала. Нет, со мной всё в порядке. Да, я опять чуть не умер. Подумаешь, с кем не бывает. Рутина. Я бы на твоём месте больше удивился, если бы я пришёл так, будто на пять минут вышел в магазин за колой. А ну да, забыл... я и вышел в магазин за колой. Не смотри на меня так. Я не виноват, что успел собрать фан-сообщество, в которое входят все монстры мира. Популярность штука такая: надо радоваться, пока ты ещё можешь раздать автографы ручкой чьим-нибудь лбам, и не задавать вопросы, когда в ответ автографы решают раздать тебе. Когтями, клыками или щупальцами. Перси улыбается, но его улыбка — потрескавшаяся, бледная, измученная; она кажется ещё более серой среди выцветших от времени простыней лазарета. Перси весь в бинтах и пластырях — в тех же местах, что и Нико. Представить, что оба скрывают цветы друг друга так просто и легко, будто это хоть где-то, хоть когда-то, хоть в чьём-нибудь сне могло оказаться правдой. Проще только увидеть выжженные солнцем цветы дельфиниума на коже Аннабет, когда она нежно переплетает пальцы Перси со своими. Те же цветы в тех же местах, что и у Нико. Пожалуйста, Джексон, будь осторожней, у меня не осталось пластырей — и я прикончу тебя, если ты ещё раз решишь поиграть в грёбаного героя. — Без паники. Это просто яд в ране. Я просто медленно, но верно умираю. Зовите священника. В смысле он не станет меня отпевать, потому что я не крещёный? В смысле я даже не принадлежу к этой конфессии? Я живое — ладно, уже не очень живое, возможно где-то на семьдесят пять процентов живое — доказательство, что боги в принципе существуют. Я знаю, что ты хочешь сделать, Воображала. Не-а, нет, ты любишь меня. И это значит, что ты не убьёшь меня раньше, чем яд мантикоры. Эй! Только не по голове! И не по рукам! И не по ногам! И не по спине!.. Аннабет! Ты знал, что дельфиниум ядовит? Услышал сегодня, когда проходил рядом с домиком Деметры. Теперь ясно, почему меня так от тебя тошнит. — Аннабет, не уходи. Я виноват, я признаю. Я не хотел заставлять тебя волноваться. Я правда... правда люблю тебя. Признание оглушает весь лагерь. Или Нико так кажется. Сколько они признавались друг другу раньше: сотни, тысячи раз? Нико слышит это впервые, и это, это, это... заставляет его остановиться на месте, как поражённого молнией. Хуже, чем знать, понимать, пытаться смириться, было только услышать это. Рукоять меча из стигийской стали едва ли не трещит в его правой руке, когда он поднимает глаза и видит Перси, крепко обнимающего и ласково целующего Аннабет в висок. Я ненавижу тебя, Перси. Я тебя ненавижу. Я никогда этого не просил.

***

Однажды это произойдёт, думает Нико. Ни одна тайна не может храниться вечно. Перси узнает рано или поздно — Нико ничего не сможет с этим поделать. И это происходит. Глупо, совершенно нелепо и смешно — на Захвате флага: Нико, слишком долго использовав свои способности, теряет сознание, Перси подхватывает его раньше, чем тот касается земли, и относит в лазарет. Нико чувствует это сквозь оглушительную слабость. Он был бы рад умереть прямо на крепких руках, чтобы решить разом все свои проблемы и одну — ничтожную, мерзкую, позорную — проблему Перси, о существовании которой тот ещё не успел узнать. Но он не умирает — очень жаль — лишь жмётся ближе, будто бы случайно, будто бы бессознательно, вдыхает морской аромат у основания чужой шеи. Думает — и мысли эти ленивые, бесчувственные, отрешённые: какой он тёплый; какой он аккуратный; какой он недосягаемый, хотя прямо под рукой чувствуется биение его сердца. Глупо, совершенно нелепо и смешно — отклеившийся пластырь на пясти большого пальца (по иронии — синий, по иронии — последний в пачке), когда Перси опускает его на койку, игнорируя едва слышные хриплые заверения Нико, что он в порядке, ему уже лучше, правда, он способен сесть сам, Джексон, отвали. Перси лишь по-ребячески добро усмехается, блестя глазами. И в лазарете, на койках, они одни, совершенно одни, и, кажется, весь мир останавливается, когда они вот так сидят на соседних койках, смотря друг на друга, точно впервые. До тех пор, пока Перси не опускает вдруг взгляд на руки Нико, а после — на своё открытое колено. Астры на коже Перси едва заметные, словно белый дым. Дельфиниум на руках Нико кислотой разъедает зрачок. — Наверное, тебе стоило сказать об этом. Повисает в воздухе как облако удушливого смога. — Нет, Джексон, не стоило. Он сам не знает, откуда в его голосе столько резкой твёрдости. — Почему? На грани слышимости, искренне, почти молебно. Нико долго молчит, заглядывая ему в глаза, точно пытаясь что-то найти; точно пытаясь потеряться; точно в последний раз. Шаги на улице становятся всё громче, отчётливее, увереннее, спешнее. Нико узнаёт, кому они принадлежат, прежде, чем пшеничные локоны, убранные в высокий хвост, высвечиваются лазаретскими лампами, а с губ срывается беспокойный вопрос — и отвечает за миг до того, как дверь открывается, заставляя мир вновь двигаться по знакомому кругу: — Угадай. Нико усмехается — и дарит Перси свою самую горькую улыбку. Аннабет, едва переступившая порог, выглядит сбитой с толку, когда Нико безмолвно уходит из лазарета. Но Нико этого не замечает. Его пальцы, ледяные и негнущиеся, заходятся в мелком треморе, и он не знает почему. Он столько раз убегал, чтобы потом вернуться с теми же чувствами и теми же мыслями, утонувшими в океане досады и ненависти к себе за слабость. Тени зовут к себе в объятья, и он подаётся им навстречу. Находит берег, каменистый и нелюдимый, сжимает первую попавшуюся гальку в ладони, смотря на синее-синее море. Пока не вспоминает очевидные слова, что перебирая камень в руке и вечно прицеливаясь, как лучше его кинуть, никогда не сможешь получить блинчики на воде. (Аннабет наугад кинула камень и получила серию из пяти блинчиков; Перси улыбнулся: «Вот видишь, я же говорил — нужно просто бросить. Время открывать курсы для детей Афины: первый урок — камни тяжёлые, второй — небо голубое, третий — небо не рухнет, если ты кинешь камень в воду». «Зато ты сейчас рухнешь прямо в воду, Рыбьи Мозги»). Нико с силой швыряет камень в море. Он больше не будет убегать. Он вернётся — и будь что будет. Тени не хотят отпускать его, но призрачное солнце в конце пути заставляет идти вперёд, стискивая зубы и сжимая пустые ладони до боли.

***

Однажды на ребре Перси распустится чёрная шипастая роза. Но на ладонях Нико будут цвести солнечные лютики. И он не будет их скрывать.