fall down into the sky

Падает Сакуя настолько часто, что он уже выучился делать это с припудренной полуусмешкой-полуулыбкой: шаг, и пропитанное ложью тело вдруг становится легким и невесомым, а крыша многоэтажного дома плавно утекает из-под ног. Перед глазами маячит небо, яркое, манящее, голубое, и Сакуе кажется, что падает он не вниз, а вверх. Раствориться в небе для него — недостаточно жестоко, предельно вежливо, слишком щедро. Вместо недосягаемого неба Сакуя рассыпается об асфальт на крошечные кусочки; его сшивают по лоскутам, спаивают, склеивают заново и внушают, что нужно куда-то идти, за что-то бороться, проливать кровь и расшибаться вот так. Сакуя сам по себе — осколок; недостающая деталь в картине нестираемого лже-города; кусочек разъебанного в хлам конструктора; пятое, шестое, седьмое и так далее по списку лишнее, упраздненное колесо. Что угодно, но только не самодостаточное и единое. Внутри у Сакуи скрипят несмазанные дверные петли и воют злые ветры — они разбрасывают пыльное и истерзанное сердце по Сакуя-вообще-не-помнит-чтобы-они-здесь-раньше-были кладовым. У него внутри не мешало бы прибраться, вышвырнуть на помойку весь мусор и, может быть, самого себя. Сакуя и рад бы вышвырнуть, вот только он еще кому-то, господи, нужен. Нужен впервые за все его чертовы шестнадцать лет. Цубаки треплет его по голове и говорит, что Сакуя не сделал ничего плохого, что не важно, насколько будет худо, он ни за что его не предаст. Сакуя не хочет верить, но все-таки слепо верит, и Цубаки становится ему тем, чего у него никогда не было. Семьей. Семья — это законченное, завершенное, это свой собственный хрупкий мирок, умещающийся на ладони. Семья — маленькое, жгучее, удивительное. Настолько прекрасное, что реальностью быть не может. Сакуя играет в семью недолго, Сакуя, по большему счету, ни черта не успевает. Вторым членом семьи он назначает Махиру — он наивный, смешной, глупый, несуразный, добрый до тошноты и ласковый до омерзения; он — это целая палитра пастельных тонов, блеклых, но согревающих. Сакуя навязывает Махиру воспоминания и семью. Смотреть на его полный преданности и выдуманного обожания взгляд (почти) не больно. Больно — это когда старательно выверенная семья разбивается об одно-единственное, жгучее и ненавистное «враги». Больно — это когда Сакуя тщетно перебирает осколки, примеряет их на себя, вырезает на лице улыбку, но ничего не выходит, ничего не помогает. Секундное счастье утекает у него из-под пальцев и отзывается новой трещиной между ребрами. Сакуя сидит на крыше, и вниз его тянет сильнее, чем когда-либо. Нельзя. У него задание, сверхпоручение, ему — лжецу от рождения — доверились, дали дело, признали своим. Вот только навредить Махиру он не сможет. Вот только будет лучше, если он найдет здание круче и выше. Цубаки не знает ни о чем и в то же время знает все, да у Сакуи и на лице все написано: я сегодня уйду, я с вами в последний раз, время класть хрен на контракт и кровь, мне плевать, я-больше-не-могу. Тишина режет сильнее любых пыток и слов. Они молчат. Молчит даже шут и радио с попорченными пластинками по имени Берукия. Время в потрепанных наручных часах стекленеет. Они молчат, потому что прекрасно знают: умереть Сакуе не удастся. Они молчат, ведь убитый уже убит. Сердце Сакуи не бьется. Он вдыхает по привычке, вхолостую гоняя кислород мимо легких, и выдыхает. Он вдыхает. А выдохнуть как-то не получается. Небоскреб находится как-то подозрительно быстро — крыши уже не катят, ему уже и больно от слова чуть, потому что чувствовать Сакуя, похоже, разучился. Он стоит на краю обрыва, покачивается на пятках и задумчиво смотрит вверх. Небо над головой — бирюзовое, как море, режущее глаза своей беспечной яркостью, и Сакуя ныряет в небо прежде, чем слышит окрик Махиру. Если бы он услышал раньше, он бы, возможно, замер, одумался, остановился, уцелел. Сакуя летит ко дну, думает «прощай» и давится воздухом, когда Махиру прыгает вслед за ним. Махиру — глупый, безрассудный, искренний, слишком-человек и ужасно-друг; Махиру влепляет ему хорошую затрещину на лету и до боли цепляется за чужие худые руки. У Махиру отчаяние в глазах и так и не слетевшее «стой» с языка. Они вместе летят вниз со скоростью пушечного выстрела: полумертвый и абсурдно живой, и от нелепости ситуации Сакуе смешно, а еще дико хочется размозжить обо что-нибудь голову и выть. Порядок произвольный, хотите, будет по очереди, а можно и все сразу. Утягивать за собой Махиру он не планировал, не хотел, и в мыслях не было, но шатен говорит что-то вроде «не бросай, не уходи, мы семья, пожалуйста, останься со мной», и у Сакуи замыкает-перемыкает в выключателях. Такого он ни разу не слышал ни от Цубаки, ни (даже) от своей сестры. От Махиру все еще веет отчаянием и неподдельной искренностью. Сакуя мягко улыбается и раскрывает руки. Это своего рода приглашение. Дно совсем близко. Махиру обнимает его, и по щекам у него быстро-быстро бегут слезы. В последний момент Сакуя спасает его, и это, в общем, как всегда, правильно, как обычно: Махиру приземляется на него и отделывается лишь парочкой царапин, шишкой на лбу и заурядными синяками. У самого Сакуи сильно ушиблена голова и переломаны все известные миру кости. Он лежит на земле и смотрит на тонущее в неоновой синеве небо. А еще — улыбается.