Скиталец

      «Сука.» Вот, что думает Дима, ударяясь лбом о собственный кулак, потирая виски, когда слышит, что Мирон в больнице. Сколько лет он обливал этого ублюдка грязью, пропускал в своей голове через мясорубку, но с Федоровым всегда одинаково: то густо, то пусто— то найти не можешь, то найдешь, и он затянет по самую голову и не отпустит. Дима это знает, но все равно пытается быть ближе, находясь как можно дальше.       «Гребанный пес.» Дима качает головой, смотря на себя. Тридцать пять лет, а ведет себя, как импульсивный подросток: бит путает мысли, как прозак, поэтому сумка собрана, и билет до Питера куплен. Бегство — табу, пусть Мирон и нарушил его, но Шокк не хочет думать ни о том, что творится в голове Федорова, ни о том, что в его собственной черепной коробке телепередач, потому что мысли пачкают мозги.Удивительно, насколько их с Окси песни характеризуют друг друга, даже когда они оба разошлись.       «Зачем?» Хинтер спрашивает себя об этом столько раз, что, кажется, вопрос заедает в голове, как назойливые песни с радио. Как быть жизнерадостным? Дима не знает, он вообще ничего не понимает, но стоит ему попасть в утреннее утро Петербурга, когда все мысли пропадают, кроме одной. И она касается Мирона. Голова гудит, так будто Хинтер пил все время, что летел, а руки немного вспотевают и становятся буквально ледяными от ветра. Ладони сами собой залазят в карманы черных штанов, а Дима — в такси.       «Еще не поздно.» Стены в больнице светлые, холодные, пустые и отдают слабыми бликами в утреннем солнце Питера. Коридоры неуютные, длинные, но путь домой для Димы оказался куда дольше, так что он быстрым шагом добирается до нужной палаты. На фоне блекло-белых стен, белого с лампами потолка и серовато-белого пола, одетые в черное Охра и Кацуба выделяются пятнами, создают контраст. Дима щурится. Единственное, что его удивляет — это то, что Марина и Иван тут только вдвоем.       «Лишь бы не лезли.» Рудбой напряжен, он смотрит на пришедшего с неодобрительным недоверием, скользит по неопрятной фигуре взглядом, но молчит, стиснув зубы, Кацуба только кивает, говоря всем своим видом, что ждала прихода Хинтера. Дима секунду смотрит на них, а после открывает мертвенно-белую дверь и входит в палату. У каждого есть дома, дом Димы — это Мирон, только Федоров еще и капкан. Дима — скиталец, потерянный пес, Мирон — хозяин, которого всегда не хватает.       «Ехать стоило.» Мирон выглядит почти кукольно, настолько он хрупок: его скулы впали, отчего рот кажется уже, чем есть, глаза, большие, круглые, нервно вращаются в глазницах, не останавливаясь на вошедшем, нос неправильный, птичий, и ноздри то и дело разлетаются шире, чем обычно — Федоров нервничает. Он бледен и весь как-то угловат, Дима подходит ближе, но на кровать не садится. — Ну здравствуй, Мирончик, — губы смеются, глаза все такие же холодные, хочется коснуться чужого лица руками, дать пощечину или заехать в нос, но Мирону и так досталось сполна, — кто знал, что свидимся? Теперь никуда не денешься.       Мирон щетинится, смотрит зверем, кажется, вот-вот он издаст утробный, полный злости и безысходности рык. Брови его немного подрагивают, а татуированные пальцы сжимают кремово-белую простынь. Он выглядит почти здорово, но Шокк прекрасно знает, что при даже сотрясении мозга Окси прекрасный актер. Вот только Дима — его личный Станиславский, он нихуя Мирону не верит. — Делай то, зачем пришел, и вали, — шипит Федоров, и выглядит совсем забитым и смирившимся, но Дима только усмехается: он бы с удовольствием навалял Мирону, только вот не сейчас, он найдет время, когда бывший друг не будет прибывать в настолько беспомощном состоянии, и вот тогда они и поговорят, как мужчины. А сейчас…       Сейчас Хинтер просто опускается на кровать и резко вгрызается в бледные губы Мирона. Тот вздрагивает, но не сопротивляется, а лишь расслабляется, в белесые ресницы его еле уловимо подрагивают. Все переплетено. Они так точно. Сколько они не бежали друг от друга, нить, связующая их, оказалась короче, чем думали оба. Поэтому Шокк целует грубо, наслаждаясь знакомым чувством спокойствия, в голове взрываются гребанные салюты. Мирон его всего идеально похищает, сам того не зная. Ограбление души. А у Димы и воровать-то нечего, он сполна отдал все Федорову, выстрадал, выжег. — Нет уж, Мирончик, — рот кривится, глаза смеются, руки плотно обхватывают чужие скулы, — то, что я хочу сделать, я сделаю, когда ты не будешь выглядеть, будто снова отхватил от Жигана, а пока я закончил.       Дима уже собирается выйти из палаты, чтобы скорее оказаться вне больницы и запить все пережитое в баре, как его запястье перехватывает холодная рука. Глаза Мирона смотрят болезненно и моляще, губы немного подрагивают, а пальцы держат Хинтера, и тот понимает все без слов. Он ложится рядом с Федоровым, несильно ударяя его в плечо, но после осторожно касается бритого затылка. — Спи, придурок, — почти беззлобно говорит Дима, и сам следует своему совету, чувствую чужое знакомое тепло рядом.       Мирон слушается и закрывает свои огромные глаза, расслабленно выдыхая. Все остальное они обсудят завтра. Сейчас скитальцам пора бы наконец найти свое место. Но Дима-то знает, что они под каждым из небес VGB. А после них хоть потоп.