Антидепрессант

      Было странно наблюдать искреннюю и глубокую депрессию почти что самого оптимистичного существа, которого он когда-либо знал. Особенно то, как эта тяжёлая «грозовая тучка» с периодичностью до постоянного шибается по всему периметру замка, не находя себе места совершенно нигде. Стоило, конечно, признать, что вместе с внезапным приступом уныния подскочила до небывалых высот и продуктивность Леонарда, только почему-то не радовало даже это, а должно было — нападок на родную деревеньку стало заметно меньше. Недоумевал над этим весь остров, яро подозревая несчастных зелёных хрюней в очередном до глазодёрного хитрожопом плане. О том, что нет вовсе никакого плана, знало лишь одно-единственное существо на обеих островах.       На данный момент же сие «существо» с привычным видом вселенской ненависти наблюдало за тем, как его пассия нарезает круги по всему домику на соседнем от обоих земель островке. И если для всего Свиного Королевства подобные депрессии их правителя один-два раза в год были более чем привычным явлением, то для Рэдклиффа такое поведение было настоящей катастрофой. Причина проста — вёл себе Леонард как настоящее желе; ни поговорить нормально, ни поразвлечься, ни поругаться, ни позаниматься «примирением» после последнего. – Утра. — Сонливость как рукой снимает, когда Рэд застаёт его на веранде, прямо так, в одних трусах, наперевес с кружкой непонятной бурды — то ли чая, то ли кофе. Видеть Леонарда таким было более чем непривычно, тем более в такую рань, тем более в таком виде. Проклятый хряк всегда спит как минимум до полудня, порой и дольше, ещё и самого Рэдклиффа утягивая в постель... – Ты чё это так рано подорвался, мудак? Ещё шести даже нет. — Собеседник как-то подозрительно-неоднозначно вздыхает, медля с ответом, а затем выдаёт совершенно неожиданную фразу, аж заставляя поперхнуться: – Просто. – Издеваешься?! – Ничуть, — флегматично заявляет свин, прихлёбывая из кружки. — Ты как раз успел к самому началу. – Началу чего? — подозрительно интересуется Рэд. Леонард хмыкает, передёргивает плечами, а после взглядом указывает на улицу, усмехается, видя как отпадает у Краснопёрого челюсть. – Твою ж мать, когда я тебя будил рассветы вместе смотреть, мне что было?! Правильно, насмешки и пиздюли, хер де, так рано! А когда его Свинство самолично его жирный зад отрывает на солнышко попырять, так это сразу становится романти… — закончить свою гневную тираду ему как обычно не дают, резко утягивая прямо так, на себя. – Так и знал, что ты опять замёрз. — Поцелуй в плечо. Короткий, но мягкий, заставляющий всё внутри сжаться, словно в первый раз. – Лео, какого хуя… — вместо ожидаемого рыка вырывается какой-то непонятный полувздох-полустон, от которого начинает пульсировать венка на виске.       Раздражает. Всё. Всё это. Раздражает, что за полгода их странных отношений его изучили настолько досконально, что разбуди Леонарда посреди ночи, он с точностью до минуты назовёт время его рождения, перечислит все маленькие и не очень слабости и с лёгкостью вспомнит точный оттенок его волос. Это заставляет чувствовать себя бессердечной, безответственной тварью. Бесит. Бесит чувствительность собственного тела, из-за которой от любого прикосновения любимого человека, даже самого лёгкого, хочется выгнуться, как последняя блядь. Злит. Злит до белого каления эта его зависимость от температуры, которую он не способен побороть, сколько себя помнит. – Успокойся, — но что выбешивает больше всего этого вместе взятого, так это то, что он дал слабину перед тем, кем вообще никогда не должен был, разрешая укрощать себя раз за разом… — всё? — меланхолично тем временем интересуются над самым ухом, и он млеет, угреваясь и полностью расслабляясь в чужих объятиях. – Всё, — удивительно облегчённо для себя выдыхает Рэдклифф, откидывая голову. Хорошо… – Сам чего так рано? – Так это… — смущённо тянет собеседник. — Сам понимаешь — дела естественные… — впервые за эту неделю на лице Леонарда промелькивает привычная ухмылка, но тут же исчезает в утренней дымке. От этого становится чуть легче. – Ты ведь не на рассвет посмотреть пришёл, верно? — сказать, что Рэд изумляется, когда чувствует, как вздрагивает партнёр — ничего не сказать. – Не важно. – Как это, мать твою, не важно, а?! — возмущённо вскидывается Рэдклифф, заёрзав на коленях. — Ты вторую неделю ходишь, как мешок дерьма!!! Что стряслось, засранец?! – А я точно обязан отвечать? — скептически интересуется Леонард, чуть приподнимая бровь. – Это даже не обсуждается, — самоуверенно заявляют в ответ, попутно сменяя положение. — Ну? – Ничего, — спокойно передёргивает плечами собеседник. — Всё нормально. – Нет, ну ты точно надо мной издеваешься! — констатирует Рэдклифф, опасно сощуривая глаза. — Ты не охуел ли часом, старик? – Ни капли. – Ну, мать твою! – Нет. – Лео. – Нет. – Лео. – Неа. – Леонард, ёбтить твою за ногу! – Я прошу тебя, хва… — на этот раз затыкают его. Поцелуй длится до тягучего долго, не спеша и глубоко, где нагло не дают отстраниться, пока воздух не кончается у обоих. – Слушай, — Рэд заминается, тщательно стараясь подобрать слова. Докапываться нужно было осторожно, не теряя привычной манеры разговора — сорвётся же ещё, стоит сбавить или увеличить нажим, или того хуже — не хватало, чтобы этот бородатый идиот узнал подумал, что значит для него нечто большее. — Я сейчас буду звучать, как чёртова Хуанита из какого-нибудь дешёвенького мыла, которое мы с тобой порой от балды смотрим, — смешок, — но я же вижу. Ты можешь успешно своих бесхребетных подопечных разыграть, не говоря уже и про моих бакланов, но меня, друг, ты уже точно не наебёшь. Не после всего, что мы с тобой прошли. – С каких пор тебе приспичило копаться в чужом грязном белье, Краснопёрый? — контакт налажен. – А то ты не помнишь! — усмехается Рэдклифф. – Действительно, о чём это я? — король усмехается в ответ. Как может только он.* Остаётся только заставить его улыбаться, как прежде… – Так о чём? — пользуется моментом Рэд. – О тщетности бытия, — наконец сдаётся свин, в который раз за ночь потрясая до глубины души. – Блять, серьёзно? – Более чем. – Охрюнеть у тебя, конечно, темы для душевых метаний. – Вы только гляньте, кто в кои-то веки вспомнил про слова-заменители! — не может не воспользоваться моментом собеседник. – Но вообще, скажи честно — ты от меня чего-то другого ожидал? Мне аж интересно стало. – Нееет, — неожиданно для себя понимает Рэдклифф. — Нет, Лео, нет!!! Как ты… – Этого я и боялся, — он вздыхает, мрачнея ещё больше. — Мы слишком заигрались… – Это-то тут причём?! – А то ты не понимаешь! Не строй из себя дурака, Ре!** Хотя о чём это я… — свин фыркает, закатывая глаза, откидывает голову назад. — Ты действительно не понимаешь в чём тут дело, я прав? – Нееет, — опасливо тянет в ответ Рэд. – Твою же хрюшу... — смешок. Настолько нервный и похожий на всхлип, что выдаёт его с головой. — Как же я облажался! Опять! – Погоди, погоди. Это то, о чём я думаю, или мне только кажется? — потихоньку начинает наконец доходить до пернатого. – Да, чёрт тебя дери! Да! – Нееет. – Да! – Нет. – Да, Ре! Да! Поздравляю с сорванным кушем! Можешь пользоваться сколько угодно! — Он медлит, всё ещё не веря в происходящее. Да быть того не может… Не может! Не может!!! — Ну, смейся, смейся. Я почему-то не удивлё... – Лео. – Заткнись. – Лео. – Я сказал, закройся! – Леонард, хряка твоего за копыто! – Захлопнись!!! – Лео. В глаза мне посмотри, говнюк. — Он ощутимо вздрагивает всем телом, когда Рэд чуть приподнимается, крепко обхватывая чужое лицо руками. Это приносит удовольствие. Чудовищное. — Развёл Санта-Барбару. Ты король или девка какая-нибудь сентиментальная? – Да я ж к тебе со всей душой… — уже обречённо и бесцветно раздаётся чуть снизу. – И я ценю. — шёпотом раздаётся аккурат над самым ухом. — Во всём мире столько слов не найдётся, сказать насколько. А теперь посмотри мне уже в глаза, уёбище ты моё ненаглядное. Лбу твоему в любви признаваться меня как-то напрягает.       Здесь нет ни капли привычной издёвки, острой насмешки или очередного болезненного подкола. Лишь правда. Голая, ничем не прикрытая правда, от которой так стучит сердце… – Снимай труселя. — Как по мановению волшебной палочки рушится весь момент. – Чё, блять?! – Труселя снимай, — уже настойчивее тянет Рэд... – Это с какой такой радости?! – Ну как это с какой?! Как это с какой?! В лучших традициях любой мыльной мелодрамы! – Издеваешься?! – Лео, — дорожкой поцелуев не спеша пройтись по лбу, обязательно разгладив залёгшую там складку, чтобы скользнуть ниже, пробежавшись туда-обратно по скуле, издевательски-близко оказаться к чужим губам, но не сорваться, метнувшись обратно к щеке, плавно перейдя на мочку уха… — мы не трахались нормально целый месяц. Ебучий месяц, Лео. Я. Хочу. — И сейчас глубоко плевать, как по-блядски это звучит, как странно выглядит и как выйдет… – Рэдклифф, мать твою…       Занимался рассвет…       И всё-таки раздражало, когда его таскали на руках. Ужасно. Особенно если таскали в позе «невесты». Сей нехитрый ритуал заставлял чувствовать себя какой-то бесполезной девкой, не способной даже передвигаться самостоятельно. Леонард сию дичь умудрялся каким-то боком считать романтичной… забавно. Ведь именно сейчас его вновь несут на руках. Но забавно не это. Смешон тот факт, что в кои-то веки ему это нравится. До смеху. А потому хочется поразвлечься ещё больше: – Лео... Лео. Лео! — то, с какой неохотой от него отрываются, как сердито смотрят исподлобья приятно до чёртиков, невольно доводит до крупной дрожи. — Сегодня я или ты? — то, с какой вселенской ненавистью на него смотрят, каким уничтожающим сейчас выглядит чужой взгляд, льстит ещё больше. — Ладно-ладно, я понял. Я выпытывал информацию, я и расплачиваюсь. Только поосторожней там. – Рэдклифф…

***

– Ну и куда мы опять подорвались в такую рань, м? Ещё и часу нет. — Леонард замирает, оглядываясь через плечо, лукаво посверкивая глазами. От былой меланхолии не остаётся и следа.       Рэд же тем временем с наслаждением закапывается в подушки, но совсем не собирается натягивать сползшее до самого копчика одеяло обратно, любуясь результатами утренних «откровений» поверх своего «ватного форта». Удивительно было находить какую-либо эстетику в ярко-алых лентах царапин на широкой спине. Тем более спине Леонарда. Тем более спросонья. Сам же вышеупомянутый невольно поводит плечами, уловив наконец несколько злорадный взгляд из-под густых бровей. Впрочем, обижаться сегодня ему явно не на что, и ставшая едва ли не единым багровым пятном шея партнёра тому яркое подтверждение. – Ну так это… сам понимаешь… — старательно копируя Рэдклиффа, вытягивает Леонард. — Дела естественные.       Король хмыкает. Король усмехается. Король улыбается. Улыбается, как может только он, потом и вовсе разражаясь хохотом, а вслед за ним прорывает на немое хихиканье и Краснопёрого, роняющего голову на подушку, часто-часто поддёргивая плечами.       Удивительно, но после того дня за Его Высочеством приступов меланхолии королевство больше не наблюдало… 1. Небольшая отсылочка к предыдущему «Самодурству». 2. И, нет, это не множественная опечатка. Просто мне нравится хэд, что в отместку за постоянное и множественное «Лео» Леонард ласково называет Рэда именно так, что последнего неимоверно бесит, по одной простой причине — такими милостями, а тем более, в какой-то степени, в честь ноты, его никто никогда в жизни не называл. Умиляться же Злым Птицам не положено!)