Несправедливость

Если вы скажете, что ваша жизнь несправедлива, то я рассмеюсь вам в лицо. А потом еще долго буду смаковать ваши предсмертные крики и мольбы. Ибо по сравнению с вашей несправедливостью, моя — в миллион раз больше. Хм, вы же не будете спорить? С самого детства жизнь была ко мне несправедлива. Я появился в мире, полном монстров. Ужасных. Кровожадных. Признающих только силу. В этом мире никогда не было места любви, состраданию, или же доброте. Только боль. Только страдания. Только страхи. Только сила. Отец требовал от меня всего этого. И я, как послушный ребенок, подчинялся. И знаете, что? Вот вам вторая несправедливость. У меня появился брат. Чудесный, маленький крошка. Он еще не знал, что такое боль и страх. На все он смотрел с любопытством, все хотел познать. И вы, наверное, догадываетесь, что произошло дальше? Отец начал требовать с меня вдвойне, чтобы я подавал пример брату. И вы, наверное, не понимаете, насколько все это было плохо. Ведь то, как он приучал меня показывать свою силу, было, мягко говоря, ужасно. Когда я был один — мне было плевать на боль. Я знал, в каком мире родился. Мне было плевать на «уроки» отца или его «эксперименты» надо мной. Только вот, когда он впервые поднял руку на Папса, чтобы преподать уже младшему сыну «урок», за то, что он просто улыбался, я впервые использовал свои приобретенные умения на отце. На том человеке, что и научил меня этому. Видели бы вы его скрытое ликование в глазах, и легкую похвалу хриплым голосом. «Молодец, Санс. Ты единственный, кто сможет защитить и научить брата всему, чему учил тебя я. Я горжусь тобой, сын» Знаете, насколько я был зол и одновременно подавлен теми словами? О, вы даже представить не сможете, что я тогда испытал. А на следующей неделе отец пропал. Доктор Альфис, его помощница и та еще стерва, прислала короткую записку с известием о том, что он исчез. И вот вам третья несправедливость. Как бы я не ненавидел своего отца, и как бы я не хотел оградить брата от всего мира, нельзя было отрицать очевидного. До меня поздно дошло, что отец был прав, преподавая мне «уроки» правильного поведения на людях. Как я был зол на себя за то, что питал эти несбыточные мечты о нормальном детстве Папайруса. Только вот, в нашем мире, это убей или будь убитым. И Папс должен был быть живее некуда. Я был просто в дичайшей ярости, видя, что мальчишки со двора сделали с его глазом. Не знаю, хорошо это, или плохо, но те дети лишились пары конечностей в тот момент, когда я застал рыдающего Папса с разбитым лицом. Зато они навсегда уяснили, что Я — это сила. И со мной надо считаться. Теперь вы хоть немного представляете, что такое несправедливость, да? А теперь, значит, забудьте об этом, потому что то, что происходило в моей жизни дальше, и есть настоящая несправедливость. Папайрус был нежным ребенком. Его удивительные серые глаза с любопытством и добротой изучали этот недружелюбный мир. Я так и не смог поднять на него руку тогда, когда он, с полным слез единственным здоровым глазом прижимался ко мне, пытаясь найти утешения. Единственное, на что меня хватило, это игнорирование происходящего. Мое черствое сердце, ни разу не знающее, что такое сострадание, было переполнено болью от той безысходности, что наполняла тогда его единственный здоровый глаз. Он смотрел на меня и будто не узнавал. Я старался не смотреть на него, потому что знал — я сорвусь. Я сорвусь и прижму его к себе, обнимая и пытаясь защитить от этого несправедливого мира. Но я не буду жить вечно. Когда-нибудь я тоже могу вдруг исчезнуть из жизни Папса, и тогда… Он умрет. Потому что он недостаточно силен, чтобы выжить. Знаете? Я одновременно благодарен небесам, и в тоже время хочу вернуть все назад. Потому что у меня получилось. Не побоями, нет. Не злым взглядом. Не ругательствами. А простой безразличностью. Из-за моей холодности Папс замкнулся в себе. После того случая он никогда не втягивал меня в свои проблемы, никогда не звал на помощь. Однажды, один ребенок, как раз из тех, что лишили брата зрения на один глаз, и не получивший от меня, набрался наглости снова полезть к нему. И знаете, что? Его мертвое тело, насквозь разорванное костями, пришло его родителям. По частям. В тот момент я заперся в своей комнате, и единственной моей мыслью было заплакать. Я создал монстра. Из моего милого, чудесного Папса я создал чертового монстра. А все из-за гребанного мира, в котором мы родились. Вы все еще думаете, что ваша жизнь несправедлива? Тогда я со спокойной душой могу убить вас еще раз за такие глупые мысли. Знаете, дальше еще интересней. Папайрус рос. Он был выше меня уже на голову, когда впервые показал, кто теперь в нашей семье старший. Ему было шестнадцать, он все еще был тем невинным ребенком в душе, я знаю. Но времена требуют крайних мер, не правда ли? На обучение его взяла Андайн, сучка Альфис подговорила ее испортить моего брата окончательно. Хотя, наверное, для них это было огромным одолжением, «учить» какого-то никчемного монстра, как брата, этого еще более никчемного мешка с мусором. Меня, то есть. И, знаете, что самое смешное? Им удалось. Я больше не чувствовал в своем брате то, что он так тщательно скрывал. Больше не было моего Папса. Я добился своего. Теперь, если я вдруг умру, он не погибнет. Он будет жив и, наверное, даже станцует над моим прахом. Вы же знаете это чувство, когда человек, которого вы любите всем сердцем, ненавидит вас, потому что таков мир, где вы живете? Нет? Тогда какого хера вы мне тут жалуетесь на свои жалкие проблемы? Ох, я с радостью убил бы вас еще пару раз, чтобы вы наконец поняли, что значит несправедливость. Брат вырос так быстро, я даже не заметил, насколько он повзрослел. А ведь ему было тогда только восемнадцать, по нашим меркам, еще совсем школяр. Только вот, этот мелкий имел тяжелую руку. Самое обидное, что я с ним даже не ругался. Просто ему не понравился беспорядок в комнате, в которой я жил, и вот, это произошло. Он избил меня. Я прекрасно помню, как он, мой милый братец, с особой жестокостью ломал мои кости. А я…я был тогда слишком жалок. Магия, интересная штука, наделила меня особой своей силой. Я мог бы в порошок стереть моего зарвавшегося братца, но, ох, было одно гигантское но. Это был мой брат. Папайрус. Я не смог поднять на него руку тогда, когда он был беззащитен и мал. И сейчас я не мог поднять на него руку, когда его глаз полыхал яростью, и он уже совсем не походил на того доброго малыша, что я помню. — Ты жалок, — бросил он мне тогда, оставив валяться у стены, что была покрыта моими страданиями. А я не мог и шевельнуться. Боль была адской. Ребра переломаны, а кости руки раздроблены так, что я боялся, что они вообще рассыплются прахом. Да и я вместе с ними. Знаю, что потерял сознание тогда. Проснулся я все там же, но вот рука была перебинтована, а ребра были смазаны чем-то, что невероятно пекло, но снимало боль, это да. После той ночи Папс не разговаривал со мной неделю. Я знаю, что ему было стыдно, но он не показывал этого. А потом его взяли в Королевскую Стражу. Он был невероятно горд. Все с завистью смотрели на него, а он криво ухмылялся им. После этого наши отношения стали еще более напряженными. Стычки между нами происходили чаще, и вы, наверное, догадываетесь, кто оказывался в дураках? Однажды Папайрус был настолько разозлен чем-то на службе, что я еле остался в живых. Он мог убить меня, ему ничего это не стоило. Но он остановился. Не знаю, сказалось ли на нем то, что я все-таки его брат, или же то, что ему не охота искать новую грушу для битья, но он отпустил меня. Но один день стал для меня роковым. Папайрус стал главой Королевской стражи. Знаете, теперь я не мог обращаться к нему никак, кроме как «босс». Даже дома. Хотя, я, обычно, не болтаю с ним, но иногда все-таки мы разговариваем. Пусть это всего-то пара фраз. Потом он заставил меня носить ошейник. Тот самый. Что когда-то носил отец. Конечно, он этого не знает, но все же. От этой вещи мне становилось дурно. Но я не хотел расстраивать Папса, и тем более не хотел умирать из-за жалкой вещи. Зато я просто спросил, зачем. И знаете, я никогда еще не чувствовал себя таким жалким. — Ты позоришь меня, Санс. Ты выглядишь слишком слабым. На твоей новой работе тебе нельзя выглядеть так. Что за новая работа, возможно, заинтересуетесь вы? Ха. Теперь главная задача «босса» — поймать человека. И он поставил меня патрулировать дверь из руин, откуда и приходят люди. Теперь вы, наверное, подумаете, что, вероятно, моя жизнь изменилась? О, вы окажетесь чертовски правы на этот раз. Я встретил, конечно, если это можно так назвать, одну интересную особу. Выход из руин представлял собой гигантскую дверь, и я не мог удержаться, чтобы не прорепетировать мои «тук-тук» шутки. Но однажды мне ответили. Это была женщина, по голосу, может, чуть старше меня. Знаете, какое-то время я был даже рад. Ну, что нашел такого прекрасного слушателя. Но, хм, в конце концов, я понял, насколько безумной была та женщина. Она… бредила мыслями об убийстве человека. Постоянно в ее голосе проскальзывали сумасшедшие нотки истеричного смеха. Я даже пообещал ей убить любого человека, который зайдет сюда. Вот, только, я никогда не выполняю обещаний. Знаете? До одного дня я и не знал, НАСКОЛЬКО несправедлива со мной жизнь. В этот день я встретил ее. Человека. Девушку. Она не была одна. Ее мерзкий цветок покоился на плече, обвивая ее руку, и тихо беседовал с ней. Было смешно наблюдать, как она дрожит от страха, чувствуя, что кто-то стоит за ее спиной. Еще смешнее было видеть ее лицо, когда она увидела меня. Почему-то веселость ушла, когда девушка согнулась пополам от моего безобидного розыгрыша с электрошокером в ладони. Но никакой злости или ненависти в глазах, только безграничная доброта и милосердие. Ох, как же эти светло-коричневые глаза напоминали мне тот, серый, на грустном личике брата. Наверное, поэтому я не смог убить ее? Так вот, отвечу на ваш вопрос, где же здесь несправедливость. А именно в ней. Эта девчонка ворвалась в мою жизнь, и не скажу, что это были хорошие изменения. Мне снилось, будто я убивал ее. А она лишь мягко улыбаясь, говорила «Я прощаю тебя, Санс». От этих снов мне становилось дурно. Я не убивал ее, я точно помню. Ведь, вот она, сидит на кухне с Папайрусом, что-то тихо говоря. Кстати, о Папайрусе. Еще одна несправедливость в этом гребанном мире. Эта девчонка и ее цветок стали дороже Папсу нежели я, его брат. Он заботился о них, хотя старался скрыть это за грубостью и небрежностью. Но девчонка тоже видела, что Папайрус заботится о ней. И это злило меня еще больше. Потому что она смотрела на него совсем не так, как смотрела на меня. Она гладила его своими ладонями по черепу совсем не так, как касалась меня. Если ей было плохо, она приходила к нему, а не ко мне, или даже не к своему цветку. А я не мог это вынести. Этот человек, эта девушка. Она была настолько совершенна в своей невинности, что даже в своих больных фантазиях я не мог представить ее иной. Иногда мне казалось, она наблюдает за мной. А ее цветок все так же тихо что-то нашептывает ей обо мне. Ох, как же хотелось придушить это глупое растение. Сегодня мне было особенно плохо, так что я решил напиться у Гриллби и со спокойными нервами лечь спать. Я всегда так делал, чтобы мне не снился очередной бред о том, как я или Папс убиваем мелкую. Только, видимо, судьба не дала мне спокойно провести ночь. Вернувшись, я обнаружил, что дома нет брата. Видимо, его срочно вызвал король, на какое-то их очередное собрание по промывке мозгов неокрепшим умам. То есть, они проводили внеочередные уроки новобранцам. Мелкую не было слышно. Она вообще была не особенно громкой, предпочитая вместо разговора улыбаться, чуть прищуривая свои невероятные глаза. Черт. Вы знакомы с таким чувством, когда одновременно и хочется и можется? Так вот, у меня только хочется. Она дико заводила меня. Об одной только мысли о ней мой глаз вспыхивал с новой силой, а язык сам собой старался покинуть челюсть. Что уж тут говорить о моей «магической» конечности? Множество ночей я коротал, представляя, как она стонет подо мной, как ее всегда бледное личико заливается румянцем. Как она гладит меня своими ладонями. Как она смотрит на меня. Как она улыбается только мне. От этих мыслей я разозлился. Рука сама непроизвольно сжалась в кулак. Да почему же все так несправедливо? Почему моему брату пришлось стать таким? Почему он защищает только ее? Почему он дает слабину только из-за нее? И почему она смотрит только на него? Чем я хуже? «Ты жалок» Ох, я покажу тебе, брат, как я жалок. Я не могу ударить тебя, ведь ты мой любимый брат. Но что мне мешает сделать это с тем, кого ты любишь? Вот так мои кошмары стали реальностью. Я плохо помню, как нашел ее. Она лежала в комнате Папса, видимо спала. Ох, она была так прекрасна во сне. Я еле смог оторвать взгляд от ее тонких ножек, успокоив себя мыслью, что она все равно будет только моей. Хватаю ее за руку, и вот, мы уже в одной из лабораторий отца, о которой знаю лишь я. На ее лице совсем нет испуга. Только небольшое удивление и все такая же доброта. Ох, как же я хочу стереть из ее глаз эту чертову доброту. — Санс. Где мы? — опускаешь взгляд, кивая головой в сторону, как бы указывая на помещение. — Это не столь важно сейчас, милая, — наклоняюсь, шепча ей это на ушко. Ох, какое оно аккуратное, маленькое, так и хочется провести по мочке языком. Усмехаюсь. Возбуждение все нарастает, а мы даже не приступили. — Санс…? — Ох, милая, я надеюсь еще услышать мое имя из твоих губ. Только чуть громче. Ее шея, ох, это нечто. Срываю с нее свитер, такой ненужный и мешающий и вдруг сердце мое замирает. Укусы. Множество следов на ее плечах, шее, ключицах. Нет. НЕТ. Неужели они с Папсом…? Злость вперемешку с алкоголем не самое лучшее сочетание. Для нее. Ох, я готов прямо сейчас выебать эту гребанную девчонку. Да как она посмела? Да еще с кем? С моим братом! — Какая жалость. Я уж было думал, быть с тобой нежным, но, раз уж тебе не в первой… — Впиваюсь зубами в ее шейку, как раз на место следа, ощущая соленую кровь. Она скулит, дрянь, будто он не делал ей тоже самое. Не притворяйся больше, в этом нет смысла. Теперь я знаю, чем вы там вдвоем занимаетесь, вместе с этим неблагодарным ублюдком, что зовется моим братом. Медленно слизываю кровь с раны, и понимаю, насколько прекрасно видеть в ее глазах ужас. Не ожидала, да? Конечно, что же тебе может сделать жалкий Санс? — Скажи мне, милая, сколько раз он трахал тебя? Ты уже работала своим грязным ротиком? — почему в моих словах ощущается такая горечь? Усмехаюсь, стягивая с нее белье, и медленно веду языком от ее шеи до ключиц, пальцами сжимая грудь. Господи, какая же ты горячая, кто бы знал. «Не делай вид, будто тебе не нравится то, что я делаю. Разве Папс никогда не ласкал тебя? Ох, я и не ожидал подобного. Думаю, только с тобой братик ведет себя нежнее. Хотя, судя по следам от зубов, тебе такое не нравится, да? Развратница. Любишь по жесткому? Будет, значит, так». Срываю с себя толстовку, кидая на пол, и перемещаю девушку туда магией. Она не может сопротивляться, да и хочет ли? Слезы давно высохли, и я вижу, как она старается свести ножки вместе. Неужели, я действительно оказался прав? Значит, она превосходная лгунья, поздравляю. Я до сегодня и не знал, что девчонка настолько испорчена. Но, когда я ее встретил, она совсем не была такой. Неужели Папс настолько испортил ее? Она тихо выдыхает, чувствуя мой язык, ласкающий ее грудь. Эти мягкие линии, теплая кожа, розовые ореолы сосков, до одури невероятный запах. Все в ней заставляет меня сгорать внутри, чувствуя, насколько греховные вещи я хочу с ней творить. Сам не замечаю, как отпускаю контроль над ее телом. Слишком магия сосредоточена в других местах. А она больше-то и не сильно сопротивляется, дрянь. Зато теперь ее ладошки ловко забираются под футболку, касаются ребер, водят пальцами по их внутренней стороне, и я замираю на секунду, охваченный этим совершенно невообразимым чувством. Злость накатывает на меня так же быстро, как только что полученное наслаждение. Сжимаю в пальцах ее горло, сдавливая. Самому больно от этого, но я больше не в силах остановиться. Эта дрянь действительно трахалась с моим братом? Да, и еще, к тому же, не прочь сделать это со мной? Шлюха. Усмехаюсь, говоря ей это прямо в лицо, что уже побелело от нехватки воздуха. О, нет, я еще поиграю с тобой, милая. Разжимаю пальцы, и она жадно ловит ртом воздух. Ее грудь вздымается, а сердце бьется как бешеное, стремясь к жизни. Чертовка, сейчас я хочу ее еще сильнее. Стягиваю с себя ненужную футболку. Хм, почему она с таким ужасом смотрит на мое тело? Неужели не ожидала увидеть настолько обломанные ребра? Да, смотри, что твой ненаглядный Папайрус делал со своим братом. Любуйся, милая. Она тянет свою бледную ладонь ко мне, медленно проводя по ребрам, будто разглаживая каждый плохо сросшийся заусенец. Ее взгляд снова стал обычным, наполненным добротой и милосердием, а я ведь пытаюсь ее изнасиловать, черт возьми. Но девчонка все так же остается собой. Дрянь. Срываю с себя ошейник, и затягиваю на ее тоненькой шейке, ловя каждый ее вздох, каждое ее движение. Кровь все продолжает медленно сочиться из моего укуса, и доставляет ей боль, я знаю. Но, она, конечно, все вытерпит. Да, милая? Сил терпеть больше не остается. Она сводит меня с ума. Прислоняюсь к ее лицу, и язык сам собой проникает в ротик, встречаясь с ее язычком. Черт, это просто снесло мне крышу, верите? В какой-то жгучей злости я содрал с нее шорты, прямо разорвал. И плевать, что у нее больше не было одежды. Не думаю, что Папс будет против, если она будет ходить в таком виде дома. Девчонка стонет, выгибаясь, а я притягиваю ее еще ближе, потянув за цепь на ошейнике. Ох, ну, хоть когда-то он не был мне противен, хах. Пальцами провожу по ее стройному животу, вниз, к сведенным вместе ножкам. Черт, ее кожа такая мягкая, такая нежная, я хотел вечно трогать ее. Но что-то помешало мне. Поэтому я поспешил избавиться от этой мерзкой ткани белья, что скрывала такую желанную плоть. Она охает. Я слышу, как замирает ее сердце, а потом начинает биться с двойной силой, гоняя кровь по венам быстрее. Я прямо ощущал, как она течет, разливаясь внутри по ее телу, и как горячо, должно быть, ее сердце. Черт, что она делает? Не могу сдержать стона, ощущая, как она обхватывает пальчиками мой хребет, лаская его. Вновь ярость вперемешку с наслаждением смешиваются во мне. Вероятно, Папсу тоже нравится, когда ты делаешь так, да, дрянь? Не сдерживаясь, впиваюсь зубами в ее нежную кожу плеч, слизывая языком соленую жидкость. Она такая же алая, как и твоя душа, ты знала? Раздвигаю ее ножки коленом, ощущая, как она стонет в нетерпении. Грязная, дрянная девчонка. Теперь уже только моя. Неужели вы думали, что теперь я отдам ее кому-нибудь? Тогда вы действительно полные идиоты. Пусть даже Папс убьет меня, но она будет только моей. Иначе, это было бы слишком несправедливо, вы не находите? «Уже такая мокрая, как сучка. Знаешь, я не удивлен, почему ты нравишься моему брату. Все-таки, у него хороший вкус. Жаль, что он больше никогда не увидится с тобой.» А теперь, давай, наконец, сделаем то, к чему я так долго стремился. Шорты, мешающие мне полностью ощущать ее, выброшены подальше. Черт. От одного взгляда этой девчонки на мой «магический» орган, я готов кончить. Почему ты смотришь на него с таким вожделением, милая? Неужели Папс уже не удовлетворяет твои грязные желания? Ну, что ж, я всегда готов помочь, ахах. Ее крик стал такой неожиданностью, что я даже разжал на какой-то момент пальцы на цепи ошейника. Ну, нет, не может же быть такого, что она…невинна? «Блять. Черт, да этого не может быть, нет» Она плачет безмолвно, чуть прикусывая набухшие губы. Слезы, такие же соленые, как и кровь, вновь чувствуются на моем языке. — Тише, милая, все ведь нормально? Все будет нормально… — мой шепот эхом отдавался в пустоте помещения. Не знаю, как так вышло, но теперь я хотел собственноручно убить себя, за то, что сделал с ней. Вероятно, алкоголь выветрился, как не вовремя. — Санс, — Ох, ее голос, он был таким прекрасным, я не мог не наслаждаться им. — Продолжай, пожалуйста. Я глянул на ее лицо. Слезы больше не текли, зато на щеках полыхал жгучий румянец, и какая-то шальная улыбка играла на ее личике. Что ж, раз дама просит… Я старался не двигаться резко, но, девчонка была такой узкой, такой горячей, такой податливой, что я не мог сильно сдерживать себя. Я впивался пальцами в ее бедра, оставляя там не самые приятные синяки, сдавливал ее нежную и такую чувствительную грудь, языком мягко водил по укусам, как бы извиняясь. А ей это все нравилось. Она так сладко стонала, так выгибалась подо мной, так ласкала своими пальчиками мои кости, что мне не верилось, была ли она действительно невинна. Она находила именно те места, от которых я был готов кричать и биться в экстазе, но, откуда она могла знать? Последней каплей стало то, что, я, видимо, задел что-то такое же невероятно приятное для нее внутри, от чего она задрожала всем телом, сжимаясь вокруг меня сильнее. Это вскружило мою голову и я просто не выдержав, закричал, ощущая, как еще более жгучее тепло разливается по моему телу. Знаете? Возможно, не все так несправедливо в этом мире.