экспресс в никуда.

— Посмотри на меня, — голос хриплый-хриплый, такой, какой обычно бывает после двух часов в ванне полной льда. После такой ванны ещё бывает отёк лёгких. А ещё пневмония. Но ванны не было. Ничего не было, в принципе. Был голос. Хриплый-хриплый. Это даже не просьба. И не приказ. Что-то среднее между прыгнуть с крыши и «спаси меня». Вот «спаси меня» — более верное утверждение. Но спасать некого. Все мы в одном и том же дерьме. Хриплый-хриплый. Такой, от которого мурашки по коже. Многомногомного. Такой, от которого все девчонки закатывают глаза, как от своего первого оргазма. Но я не девчонка, а он совсем не плохой мальчик из соседнего двора. Хриплый-хриплый. Совсем взрослый. Такого о нём самом не скажешь, вообще-то. Я шмыгаю носом и дёргаю плечами, уставившись взглядом в кафельный грязный пол туалета. Ему бы знать, сколько здесь перетрахалось. Туалет бара 1703 — бордель со скидкой. Бар 1703 — отборная ругань и хриплые стоны за кабинкой. Типа никто не слышит. Слышат, конечно же. Но, скажу по правде, когда твой член в чьей-то тугой заднице — как-то не до слышно/не слышно. Как-то вообще похуй. И он говорит: — Пожалуйста. Хриплый-хриплый. И он говорит: — Резче. Между учтивой вежливостью и натурой плохого мальчика из грязных подъездов. И я вскидываю голову вверх, глухо ударяясь затылком об пластмассовую перегородку. Здесь пахнет хлоркой, моющими средствами и ароматизатором. От этого запаха хочется проблеваться, как минимум. От этого запаха тошнит конкретно — надоедавший, приевшийся, отвратительный. Я — запах в этом туалете. Я — надоедавший, приевшийся, отвратительный. И мне почему-то больно. Вы не поняли. Мне больно всегда. Это как метка. Как запах хлорки. Одно херово — к этому нереально привыкнуть. Это как проклятье. Это навсегда. Знаете это чувство: внутри, именно внутри, как бы по-блядски это не звучало, что-то так ноет не по-детски. Выворачивается. Стоит поперечной стеной между суицидом и нормальной жизнью. Это называется так красиво, поэтично, читайте по губам: биполярное расстройство. Это хоть с крыши прыгай. Знаете, что ещё — с крыши прыгай? Глаза Саши. Я бы их выколол и на стенку повесил. Не в смысле жесткость, а в смысле красиво. Очень. Как в той песне было? «С глазами из самого синего льда»? В точку просто. Ледяные-ледяные. Два голубых ледяных камушка. Такие ещё у младенцев бывают — наивные и добрые. К хуям наивность и доброту, потому что на ваше «спасите» никто не придёт. Так что, если я вырву ему глаза — считай, спас. Не хочется, конечно, ему в глаза смотреть. У нас тут целая драма. И я говорю: — Бывают ошибки в природе, знаешь? И я говорю, закрывая глаза: — Наша связь — одна из них. И не выдерживая: — Срал я на нашу связь. Нельзя отказываться от истинных? Получите, распишитесь. Возможна смерть? И похуже вещи видел. Вы не сможете после этого жить? Я не живу уже как лет пятнадцать. Саша пожимает плечами мол: «Ладно». Саша говорит, что: — Может просто совпадение. Может, мне нужен другой Мирон. И я почему-то говорю. Так, будто ревную: — Ты что, совсем дурак? И почти брезгливо: — Нам вообще никто не нужен! И со злобы: — Если ты моя родственная душа — то такой же мудак! Да кому ты, блять, такой нужен? Мигрени в сорок? А глаза у него… а, ну да, я же уже говорил. Хотите правду — такое чувство, что по глазам всё ясно и было. И связь, и тепло, и то, что «глубже». Проблема в одном — мне это нахуй не сдалось. Остальное — его проблемы. Тишина. Он не любит зря говорить. Пускай. Мне не сложно. Сложно потом будет. И мне тоже. Со связью. Порванной, переломанной, ненужной. Жалкое зрелище. Меня уже тошнит, если честно. Взгляд у него не только душу рвёт, но и жалеть заставляет. Но так, на пару секунд — почти незаметно. Почти не больно. Я же бывалый, вы знаете. Он тоже. — И что, прямо всё? И ничего не будет? Неправильно это как-то. Всё в моей жизни неправильно, но я же не жалуюсь. И я говорю: — Так бывает, понимаешь? Ты не нужен мне. Зачем нам утяжелять друг другу жизнь? Скандала хочешь? Хайпа? О, после версуса он у тебя будет, можешь не сомневаться. Курить хочется. В глаза ему смотреть совершенно не хочется. Я виноват. Да. Я — вина той боли, что будет преследовать его ещё много-много лет. Я — хаос в его жизни. Я — делаю больно. И я получаю удовольствие из-за того, что могу причинить другим людям то, что обычно чувствую я. Я — эгоист. Я — конченный мудак. Спасибо тебе за этот набор, общество. И Саша смотрит почти обиженно исподлобья. И Саша-господи-прости-пожалуйста-мне-жаль-правда-Степанов так хрипло-хрипло говорит: — Хорошо. Его взгляд мне кости ломает. Боже, прости, правда. Так надо, знаешь? Так надонадонадо. Надо. Прости. Боже, прости. Мне жаль. Мне так жаль. Только бы вслух не сказать. И он говорит так обиженно, так, что задохнуться можно от его боли. — На прощание оставишь? Я киваю. Да, конечно. Бери. Мне не жаль. И я говорю: — Где ты хочешь? Я — тату-мастер. Я — не его родственная душа. Я — равнодушие. Я — не чувствую. Я… прости, ради Бога, прости. Он сует мне свою ладонь — широкую, мужскую ладонь. Чуть хмурится. Переворачивает тыльной стороной ладони — с разбитыми костяшками и пластырями на пальцах. Я сомневаюсь. Я дрожу. Мне плохо. Меня тошнит. Это так происходит отторжение родственной души? Отвратно. Я касаюсь пальцами его руки, касаюсь подушечками пальцев его костяшек. Я — равнодушие. Я — спокойствие. Я чуть не падаю, да и он тоже, когда на коже, господипрости, я это впервые вижу, расцветают яркими красками флоксы. И пахнет не хлоркой — пахнет флоксами. Прости. Мне жаль. Это не тату. Это что-то живое, настоящее, родное. Это делает мне больно. Это так ярко. Это так невозможно. И даже хорошо. И сейчас не было репера, не было ST, был Саша. Просто Саша. По-детски обиженный, с болезненным, до ломанных костей, взглядом. И был я. Просто я. Просто сгусток ненависти, сожаления и боли. И не было имени. Был Саша и Я. И запах флоксов. Саша сильнее меня. Во всех смыслах. Это видно. Я завидую. Мне тридцать один. Ему двадцать семь. И я говорю: — Обращайся, если захочешь ещё. Мне не жаль. И прости. И, наверное, впервые стены этого туалета увидели что-то действительно интимное. Я улыбаюсь почти виновато, мол «бывает, ты же знаешь» и выхожу. На кончиках моих пальцев, это я уже заметил в метро, расцвели цветы. Я не знаю их названия. Пахнет персиками и чем-то легким. Прости. Господи, прости, мне так жаль. Это нужно. Я же не просто так. Простипростипрости. И как же блядски больно. Кажется, этот экспресс увезёт меня в никуда — в вакуум боли и вины. Больно.