Убийство

С детства мне было любопытно, каково это: иметь безраздельную власть над человеком, его судьбой и его жизнью. И вот мы в тёмном подвале: я и ты. Я, человек, который не способен любить ничего, кроме стали. И ты, сосредоточение всего человеческого, как сама жизнь. Я не знаю, кто ты. У тебя больше нет имени. У тебя больше нет семьи, если она вообще была. У тебя нет надежды. Точнее, её не должно быть. Но ты не веришь, что для тебя всё кончено. Ты прикован к бетонной стене, твои запястья уже давно стёрты от безнадёжных попыток освободиться. По запёкшейся крови на твоих ладонях течёт свежая. И пока она течёт, я знаю: у тебя ещё осталась надежда. В подвале пахнет кровью, но твой страх перебивает её запах. Я держу тебя здесь с прошлой ночи. Я не трогаю тебя, не делаю тебе больно – ты делаешь это сам. Наблюдая, как собственная глупая надежда приносит тебе боль, я почему-то испытываю какое-то странное удовлетворение, как будто справедливость наконец восторжествовала. И я просто наблюдаю. Можно вечно смотреть, как надежда почти затухает в тебе, но потом разгорается заново, движимая неискоренимым желанием жить. В этом чувстве есть что-то настолько первородное, что кажется, его нельзя сломать. Я верчу в руках стальной нож. Он поблёскивает, отражая свет мерцающей лампы. Моя рука будто сливается с ним в единое целое, и я больше не могу ждать. Я подхожу к тебе, и ты вздрагиваешь при виде лезвия. Ты боишься этого, правда? Мне интересно, чего ты боишься больше всего. Но я не спрашиваю, я молчу. Лезвие тянется к тебе, и на твоём плече остаётся глубокий порез. Ты не кричишь, ты гордый. Здесь так тихо, что я слышу, как расходится твоя кожа под аккомпанемент твоего сбитого дыхания. И эта музыка будоражит, становясь всё громче и мелодичнее, когда гордость уже не может сдержать твои крики. Я теряю ощущение времени, рисую на тебе несмываемые узоры безнадёжности. Я – художник, безумнее Ван Гога, и твоя паника – моя муза. С каждой каплей крови, которую ты теряешь, уходит и твоя надежда. Я почти не вижу тебя – я чувствую. Чувствую твой ужас, твою жгучую боль. Твою омерзительную надежду, которая, как ни старайся, всё равно мелькает где-то там, на задворках твоего агонизирующего сознания, в твоей задыхающейся груди, в твоём колотящемся сердце. Глупое, иррациональное чувство. Я в бешенстве вонзаю клинок тебе в грудь, успевая удивиться, как легко он проникает в тебя и упирается в стену. Мы смотрим глаза в глаза, сливаясь в единое целое. И я пропускаю через себя вихрь твоих чувств, разделяю с тобой твою смерть. Твоё удивление и неверие постепенно сменяются осознанием: тебе больше не на что надеяться, тебя уже почти нет. Этот момент длится несколько секунд до того, как твои глаза потухают. Но это лучше, чем сотни оргазмов. Это смерть и воскрешение.