Мертв

Он был мертв еще до того, как это заметили. До того, как все началось. Его отец был обычный мужик, брился через день, но все равно всегда кололся щетиной и как-то приносил с собой неряшливость и неопрятность везде, куда бы ни приходил. Когда он был юн, родители возлагали на него большие надежды, но ему было настолько плевать на все, что его мозг безнадежно атрофировался. Его мать была сердитая женщина со слишком рано постаревшим лицом. Ее вечно сальные волосы были стянуты в хвост на затылке, уголки рта всегда опущены; косметики ее кожа не знала. Она не смогла бы стать красивой, даже если бы захотела сделать для этого хоть что-нибудь. Они жили вместе три года. Она хотела замуж, он не хотел вообще ничего. Он вряд ли заметил бы, если бы она действительно собрала вещи и съехала к матери, как грозилась. Не сказав ему ничего, она бросила таблетки и вскоре забеременела. Замуж он не звал. Она звонила его родителям, заявлялась в офис под конец рабочего дня и демонстративно вешалась на шею при престарелых бухгалтершах и плакалась, плакалась без конца. Он мягко отстранял ее от себя, целовал, придерживая под руки, но этим все ограничивалось. Свадьбы не было. Штампа не было. Она душила в себе злобу. Живот увеличивался, плод развивался хорошо, без патологий, гинеколог в местной поликлинике радовалась этому больше, чем мамаша, но никакие врачи, даже самые дипломированные и известные, не смогли бы определить, что ребенок мертв. После родов все, казалось, наладилось. Он носился с ней как с фарфоровой куклой, целовал, менял ребенку пеленки ночью, чтобы она могла хоть немного поспать. Она же, в свою очередь, так увлеклась ролью матери, что забыла о своем стремлении выйти замуж и о ненависти к нему за то, что разбил ее мечты. Забыла, но лишь на время. Когда он пришел с работы, она была на кухне, стояла у распахнутого настежь окна и вертела в руках сигарету, которую, впрочем, не зажигала: она кормила грудью и до сих пор хотела казаться хорошей матерью. В спальне, через две стены, кряхтел ребенок. Он жарил яичницу, капли масла брызгали на растянутую майку. Спустя час, она все так же стояла на кухне и теребила завязки застиранного халата, который привезла еще из родительской квартиры. Ребенок орал. – Накорми его, – сердито буркнул он. – Я кормлю его по расписанию, – сварливо отозвалась она, скривившись. – Он голоден уже сейчас. – Я не буду его баловать. – Ты уморишь моего сына голодом, сука!.. Расписание было нарушено. Она пришла к ребенку на час позже, злая, не растратившая всю желчь, и обругала его, хотя он не понял ни слова. Весь этот час ребенок лежал в кроватке и кричал, надрывался, размахивал кулачками и багровел, как любой младенец. Но все было тщетно. Ребенок был давно мертв. Ребенок уже научился сидеть, и они купили ему манеж, разбросали там игрушки и уже не стеснялись скандалить при нем. Она вся высохла, на улице и в поликлинике ее принимали за бабушку, характер стал еще тяжелее. Он стал сутулым, а на майке все масляные пятна слились в одно большое. Она кипятилась, швыряла в него подручные предметы – мобильник, пульт от телевизора, маленького плюшевого енота. Он терпел, а потом разражался отборным матом и замахивался на нее. Она уже не хотела замуж, от былого у них остались едкая ненависть друг к другу и – сын. Ребенка словно не было в комнате, в его замечательном, нарядном манеже. Да и он сам редко даже оборачивался, когда они шумели, тянул ручки к погремушкам над его головой, но никогда не пытался по-настоящему их схватить. Ведь он был мертв. Ребенок подрос. Он превратился в худенького, даже тщедушного мальчика с редкими волосами и темными кругами под глазами – как у его матери. Он говорил хорошо, но не любил этого, и чем громче орали друг на друга его родители, тем тише становился его голос. Он сидел за столом, подобрав ноги, занимая как можно меньше места, он был единственным чистым и аккуратным предметом в квартире. Он рисовал солнышко бледно-желтым карандашом, и солнышко получалось скучное, строгое, фальшивое. Мальчику было плевать. В коридоре раздавались судорожные всхлипы и визги. – Долбаная дрянь! – прокричал отец и вышел из квартиры, хлопнув дверью. На какое-то время установилась тишина. Затем к мальчику зашла его мать. Никто не дал бы ей меньше пятидесяти, а ей не было и сорока. Лицо, изрезанное морщинами, конвульсивно дергалось, глаза с трудом сфокусировались на мальчике. Он отложил рисование и смирно сидел на стуле, сложа руки на коленях. – Чтоб ты сдох! – каркнула мать. – Чтобы вы все сдохли! Ненавижу! И разразилась смехом, которого боялись соседи сверху и снизу. На лице мальчика не отразилось ничего: ни испуга, ни удивления, ни мольбы. Он только едва заметно передернул плечами – слишком взрослый жест, слишком циничный. Но он не был ни взрослым, ни циником. Он всего лишь был мертвым с момента зачатия.