Сезон дождей

Руки уже не дрожат, дыхание выровнялось. Крохотное пламя свечи, извивающееся в агонии, захлебнулось тьмой и погибло, оставляя после себя лишь тоненькую струйку дыма. Будто бы чья-то жизнь оборвалась. Такая крохотная, незаметная, будто бы и вовсе несуществующая, но её дух, белый и тонкий, поднимающийся к потолку, очень приятно пах. «Порой прочитанные строки влияют на нас больше, чем мы можем представить», — шутливо пропел в тёмной голове бархатистый голос, и Дазай сам не понял, как улыбнулся. И хотя он сидел в гордом одиночестве, окружённый тьмой и запахом сгоревшего фитиля, он почувствовал, что эта улыбка кого-то тронула. Быть может, напугала, разбудила, сбила с мыслей. Ну и замечательно. Ночью человек должен мечтать и трепетно замирать, услышав рокочущее стрекотание цикад. Он вздохнул. Оттолкнулся от стола, развернул стул и встал, хрустнув суставами. Он слишком долго сидел без движения. Идя к светлой двери, которая чётко выделялась в комнатном мраке, он задумался: А почему, собственно говоря, он отказался от прибыльного заказа? Зачем он истратил все силы на какой-то клочок пергамента, который, к тому же, никто и не увидит? А чёрт его знает. Наверное, из-за безделья. Или внутренних демонов, что очень метафорично легли в основу написанного письма. В любом случае, Дазая брала гордость. Свеча погасла, а искренние чувства в нём — нет. Пока ещё. Он плавно, словно кот, вышел из комнаты и плотно затворил дверь, не поленившись даже закрыть её на ключ. Отомкнуть сможет лишь маленькая рыжая соня, которая сейчас должна спать без задних ног. Три часа ночи освободили коридор от нужных и ненужных людей. Тишь и спокойствие, и лишь багровый ковёр приятно шуршит под ногами. Дазай любил это время суток. Картины и предметы интерьера будто бы потускнели и выцвели. Не хватает разве что прекрасной девы с чёрной вуалью, что несёт в своих худых руках точёный череп. Он потёр пальцами переносицу. Слишком много ненужных мыслей и ассоциаций. Дазай положил руку на перила лестницы и, глубоко вздохнув, спустился вниз. Тихо, почти бесшумно, словно чёрный кот, подбирающийся к добыче. Вряд ли он смог бы разбудить кого-то, ведь ночь была на удивление спокойной и прохладной. В Японии очень жаркое лето, но в июне был горячо любимый Дазаем сезон Цую. Небо серебристое, отчуждённое, но ничуть не грустное — оно собирает под собой всех мечтателей, всех влюблённых и одиноких. И хотя Дазай никогда к подобным себя не относил, ему нравился дождь. Ему казалось, что небесная вода может напоить его внутренних демонов. Дождь — это тоже кровь. Только небесная. Он тихо усмехнулся своей собственной догадке, мягко толкнул тяжёлую дубовую дверь и растворился в холодной темноте. Он спустился с крыльца и повернул направо — туда, где за кустами кровавых роз, ещё блестящих от недавнего дождя, скрывалась тонкая мощёная дорожка. О ней мало кто знал, а если и знал — не ходил по ней. Красоту места, в которое она ведёт, дано понять далеко не всем. Он раздвинул тёмные кусты, пару раз уколовшись о предательски-острые шипы, проскользнул к дорожке и, вытирая капельки крови с бледных ладоней, скрылся в манящей глубине столь желанного и такого одинокого места. Высокие, изящные фруктовые деревья в темноте выглядели более, чем таинственно. Шорох ветра напевает свою мелодию, играя с тёмными листьями, а капельки дождя спадают с тех самых кровавых роз. Если Дазай закроет глаза, то он наверняка услышит тихий звон. Такой хрустальный, почти что немой, но ужасно притягательный. Ему хотелось, чтобы точно так же звенели слёзы, разбивающиеся о его тёмную, мрачную душу. Он слышит неестественно-сильное шуршание и настораживается — в три часа ночи здесь никого не должно быть. По-крайней мере, из членов Портовой Мафии. И каково же было его удивление, когда он, прибегнув к чудесному «кошачьему зрению», увидел под одним из деревьев своего старого знакомого. Всё в нём было другим: он скромно сидел, прильнув спиной к коре и обхватив худыми руками колени, уставший взгляд, вмиг взметнувшийся на Дазая, не отражал ни злобы, ни презрения. Правильно говорят, что ночью все люди меняются. — Что ты здесь забыл? — с долей упрёка звучит голос голубоглазого, но Дазай сразу расслышал в нём какую-то печаль. — Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — колко отвечает Дазай, растягивая губы в своей любимой ухмылке, но он сразу понимает, что пытаться поддеть Чую будет бесполезно и ни разу не интересно. — Я думал, что все уже спят. Почему ты здесь? Чуя молчал, пытаясь подобрать подходящие слова, и Дадзай в это время бесшумно к нему подошёл. — Из-за дождей у меня нарушается сон. — И что, такая бессонница у тебя каждый июнь? — с лёгким интересом спросил Дазай, пристраиваясь под тем же деревом. — Какая тебе разница? — хоть Чуя и выглядел уставшим, нотки раздражения вновь появились в его голосе. — Отодвинься от меня, мне неприятно. — Расслабься, я не буду к тебе приставать. Мне ведь и вправду интересно. — Ага, как же. Просто признай, что ты хочешь поиздеваться, — голубоглазый зевнул, прикрыв рот рукой. Дазай промолчал. Он не хотел трогать Чую в таком болезненном состоянии. Взъерошенные волосы, туманный взгляд, непривычная для него поза, — всё это заставляло Дазая смотреть на юношу с искренним переживанием, а не с излюбленным им сарказмом. Он не знал про метеозависимость напарника и, хотя не страдал подобным, всё же понимал, насколько Накахаре сейчас плохо. — Каждый июнь, — неожиданно ответил Чуя, ловя себя на мысли, что потом обязательно пожалеет об этом. — Когда начинается сезон дождей, погода сильно меняется. Ничего не могу с собой поделать. Снотворные не помогают. Может, дашь мне свои таблетки, которыми ты травишься каждую неделю? Дазай усмехнулся. Тихо, но так естественно. Пожалуй, Чуя намного интереснее, чем он думал. — Ну, я не думаю, что ты подходишь под мой идеал для двойного самоубийства. Не похож ты на суицидника, увы. — И почему же? Потому, что я не вспарываю себе вены, не душу себя удавкой и не прыгаю в реку? — Да нет, — Дазай глубоко вдохнул холодный воздух, который наверняка пробрал Чую до самых костей. — В тебе слишком много тяги к жизни. Ты вспыльчив, неуправляем, но одновременно покорен и покладист. Любишь выпивку и дурацкие шляпы. Я говорил же, что они отвратительны? Ты никого не слушаешь. Проживаешь жизнь в своё удовольствие, а я… Чуя чуть пошатнулся. — А ты просто невыносимый кретин, который делится подобным с первым попавшимся человеком, — и вновь зевок. — Пробрало на откровения? — Ты знаешь меня, а я знаю тебя, — спокойно ответил Дазай. — Не вижу ничего плохого в том, чтобы поделиться своими мыслями с другом. — Какой я тебе друг? Я тебя убить хочу. — И я тебя, хах. Воцарилась хрупкая тишина, но от неё душа лишь успокаивалась. Не было никакой неловкости, было лишь спокойствие, убаюкивающее обоих парней. Все их стычки и ссоры казались бессмысленными, мелочными и такими смешными, словно они действительно были детьми во взрослом теле. И зачем они так норовят перегрызть друг другу глотки? — Можно тебя попросить? — интересуется Дазай, в голове которого возникла чудная идея. — Что тебе нужно? — фыркает Чуя, но особо не противится. — Позволь мне тебя успокоить. И, не говоря ни слова больше, он хватает Чую за хрупкое запястье, резко дёргает вперёд и разворачивает напарника к себе. Стоя на коленях прямо перед Дазаем, Чуя уже хотел было прикрикнуть на него, да вот только одна рука легла на талию, а вторая зарылась в рыжие волосы. Не проходит и секунды, как Дазай, мягко обнимая напарника, накрывает его губы своими. Это неправильно, неестественно, неразумно, но чертовски сладко… Чуя попытался что-то возразить, оттолкнуться от «неправильного», но вмиг ослабевшие руки, ладонями упирающиеся в живот Осаму, сначала просто упали на землю, коснувшись пальцами холодной травы, а затем сцепились за спиной брюнета. — Знаешь, люди по ночам другие, — неожиданно сказал Осаму, разорвав поцелуй. — Да какая уже разница? Дазай улыбнулся, вновь впился в столь желанные пухлые губы, а затем аккуратно повалил Чую на спину, забирая всю инициативу. Чуя устал, он истощён, но от этого не менее прекрасен. Рыжие локоны ещё сильнее растрепались, на бледных щеках расцвёл румянец, а в глазах сверкнуло что-то неопределённое. Давно ли они желали этого? Давно ли они хотели убить друг друга, но исследовав перед этим каждый сантиметр друг друга? Время растворилось между ними. — Ты что делаешь? — как-то обиженно шепнул Чуя, почувствовав, как холодные руки Дазая скользнули под рубашку. — Тебе же приятно. Нечего отказывать себе в подобном, — он легонько улыбнулся, проводя рукой по позвоночнику Чуи. — К тому же, это вмиг поможет тебе уснуть. — Дьявол, — его голос дрожит, по телу бегут стаи мурашек, а щёки всё краснеют и краснеют. — Ангел, — изумлённо шепнул Осаму. Он вновь поцеловал Чую, но на сей раз слишком быстро. Поднялся сам и помог подняться ему, затем взял за руку и повёл в сторону особняка. — Куда мы идём? — чуть настороженно спросил голубоглазый, предчувствуя что-то недоброе. — Поспишь сегодня у меня. — Что?! Дазай, есть рамки! — Тс, — он приложил палец к губам, а затем загадочно улыбнулся. — Завтра у меня законный выходной, поэтому никто не будет беспокоить. Поспишь у меня в тишине и покое. Не переживай, я не буду к тебе приставать. Обещаю. — Какие у меня есть основания, чтобы верить тебе? — Чуя вздрогнул, когда первые капли дождя упали на его плечи. — Но ты же не отпихнул меня, когда я тебя поцеловал. Смею предположить, что не отпихнёшь и на этот раз. — Ты раздражаешь меня. — Я знаю.

***

Стоит сказать, что Чуя заснул сразу же, как только Осаму поцеловал его в лоб, словно маленького ребёнка. Эмоциональный всплеск повлиял на него должным образом, и Дазая это не могло не радовать. Он сидел в своём кресле и ласково наблюдал за Накахарой, укутавшимся в одеяло. «Видимо, он действительно замёрз», — прошелестело в мыслях, и Осаму тихо усмехнулся. Письмо, над которым он так старательно трудился, было на следующий день им же и сожжено. Не то чтобы он боялся, вовсе нет, но хранить его было слишком большим риском. Он напишет точно такое же, может, более грубое. И он обязательно уйдёт из мафии, но не сейчас. Сейчас в Японии сезон дождей, а это значит, что Чуя будет страдать бессонницей целый месяц. А бросить уставшего, истощённого и слабого — это уже не так интересно.