Дилемма

      Он спит глубоким сном, ей же и вовсе не спится.       Она бродит по просторам меча, насколько это возможно заходит далеко, но мало что меняется — она все ещё внутри. Небо над ее головой нежно-розовое с большими облаками. Ашурамару морщится прикрывает глаза, и слегка улыбается, оголяя маленькие клыки. Ей привычно — настолько, насколько это возможно. Она исходила весь этот жалкий мирок вдоль и поперек, и не знает уже, сколько времени здесь сидит. Ей хочется вздохнуть свежим воздухом, но она дышит какой-то иллюзией.       Ашурамару открывает глаза, вымученно зевая, одергивает платье. И поднимает голову к небу. То поменяется, стоит хозяину снова во что-нибудь вляпаться, да и само через пару минут-часов-дней само изменится. Может, даже тучи сбегутся над ее головой.       А сейчас небо исполосовано тонкими белыми нитями, само оно синее, черное, и ни какое закатное солнце больше не слепит глаза. Сменилось, уже? Ей почти смешно и она спешно моргает, думая, что не прошло много времени, когда этот вопрос ее интересовал. Она одергивает себя, и заправляет выбившуюся прядь за ушко.       Так сколько же времени прошло? Минута-час-день… год? Нет уж, год точно нет, ведь этому мальчишке постоянно надо наведываться к ней, мозолить глаза, портить этот интерьер, улыбаться и приносить с собой лишь всполох свежего воздуха и… запах крови на одежде, наверное.        — Так-то лучше, — думается Ашурамару. Она сливается с сумерками, и изображает на лице подобие оскала, оборачивается, и фыркает. Даже как-то весело.        — Пришёл-таки, — хочется сказать ей, но она глотает эти слова, как глотает каждый раз. И не знает, почему? Его-то она не боится, и не боялась, и уж точно никогда не испытает к нему страха. Юи, он такой… светлый и невинный, он слишком чистый, но Ашурамару тянет к нему, как к магниту, и бывало, она льнет к нему, руками вцепляясь в камзол и чувствует внутри него темноту.       Юи лишь улыбается — своей фирменной улыбкой-усмешкой. И говорит чуть дыша:       — Подумал, что тебе одиноко, вот и позвал.       А Ашурамару не может сдержать смешка. Подумал он, идиот, — и снова молчит; оборачивается к нему спиной, скрывая улыбку.       Ей приятно. Небо светлеет.

***

      Она содрогается всем телом, купаясь в некой сладостной истоме, находясь где-то далеко и вообще не рядом, не близко, и в не том мире, но где-то… в нем. Так, что чувствует его, как себя, и лучше. Она пальцами ощущает эту незримую связь, эти обручи на их руках, скрепленные толстою цепью.       Юичиро сильнее обхватывает рукоять меча, замахиваясь на врага. И Ашурамару чувствует всю его злость, гнев, и лукаво, раз за разом поглощает всю черноту его души. Кроме той одной десятой — поглотить ее она не в силах, и попытаясь бы, пойди она за собственную граню — все равно бы осталась ни с чем.       Лезвие плавно скользит, рассекая воздух, слышится свист рассекаемой плоти и кости с неприятным хрустом и чавканьем. Звуки ласкают ей слух, и в ее мирке наконец тишина дает треск, и стеклом обваливается, высвобождает запертое и она слышит: гулкие стуки сердца, сбитое дыхание и хрипы — чьи и кого — не знает.        — Мне нужен твой гнев, — улыбается она, да с такой нежностью и в тоже время яростью на лице. Он — ее вода, ее воздух, ее сила и ее наслаждение. — Позволь мне быть с тобой одним целым, — и он не против; совсем, ни капельки. Она — его демон, она — его тьма, она — его все. Потому что давно уже к ней привык — ко всей Ашурамару; и он полностью ее принимает.       — Гнев? Бери, — а она берет; берет так, чтобы не навредить ему, чтобы ни причинить боли; и целует его израненную душу.        — Почти все, — целует вновь, и ему не больно.       Она же, приняла его давно — ещё тогда, в день заключения контракта. С той одной десятой, и любви к Микаэле. Приняла так, как не приняла бы никого — со всеми проблемами и причудами, с ошибками и правильными поступками, с местью и всем, чем только можно. Приняла так, как демоны не принимают людей — лишь как человек человека.        — Ашурамару, дай мне силы, — и она даёт, покорно выжимая всю себя, выворачивая себя наизнанку, всю свою силу, всю свою душу. Она отдаёт у все до последней капли, как демоны не отдают себя — как она отдаёт себя ему.

***

       — Славный был бой, — пытается сказать он, он молчит — как впрочем и всегда. Она стоит к нему спиной, по привычке посматривая на небо своими причудливыми красными глазами. Ветер трепещет ее синие локоны и белую ткань платья. Юичиро рассеяно смотрит и чуть не давится, отводя взгляд. Она же демон, — напоминает себе он, с некой неохотой и робостью.       Ашурамару обнимает себя за плечи руками, проводит пальцами по рукам и спускается к талии. Останавливает руки и переплетает свои пальцы. Ее тонкие ноги слегка дрожат, он вся дрожит, и он бы поверил, что она вот-вот заплачет, если бы не знал ее так хорошо.       Заплачет, — знает, но только не при нем.       Юичиро тихо смеётся, проходя к ней так тихо, что Ашурамару и не слышит. Срывает со своих плеч плащ и накидывает ей на спину; обходит ее, и застегивает пуговицу на воротнике, чтобы тот не слетел, и прижимает ее к себе. Трясет-то ее от гнева и злости к самой себе, корит себя за плохую помощь своему хозяину.       Юичиро так не считает — она же все для не делает. Ровным счётом, как и не считает, что она сильна — уж точно не духом — слабая девчонка, и только. Он же чувствует по ночам, как она рыдает от заточения, но может лишь прийти со лживой улыбкой и стоять так — у неё за спиной — часами.        — Чуть не погиб, — пытается выговорить, но почему-то не получается, только ревет, хватая его за камзол.        — И на кого бы я тебя оставил? — ответил бы он, сумев она произнести все чётко и понятно.

***

      Это такая дилемма, — знает Ашурамару, — толку-то в ней нет, как и нет чего-то исходящего и чего-то, что могло бы произойти из всего этого. Она навсегда останется только лишь частью меча, ручным демоном, помощником, голосом в голове, и не более, но и не менее (о, я так рада! — кричит она с издевкой, — хоть что-то, да?).       И эта дилемма проблемная, потому что Ашурамару так и останется жить в созданном измерении, и если уж целовать его, Юи, то только там, то только когда он сам захочет этого придет. Ничего не изменится с годами, но даже, если бы и изменилось — она вампир, в прошлом, правда; сейчас же демон, и каким боком не повернись, все твердит о своей неправильности и безысходности.       Кто-то из них, — знает — переживет другого, и… Нет, не так — изживет, вот, что по настоящему может ее напугать. Все мы смертны, — твердит и хмурится — а смерть-то ее и вовсе не пугает, на самом деле. Вот потухшие глаза и опущенные плечи — да. Она боится, и страх этого ей чужд, она душит его внутри и прячет глубоко, за решеткой и стеной.       Юичиро только улыбается и смеется, говорит, что ошибочно считать дилемму проблемой, и целует ее в висок.