Заполнить Пустоту

      Глава 1       Я жил. Реальности перед моим взором быстро сменяли одна другую. Места, явления, эпохи появлялись и исчезали в небытии.       — Разные имена, разные лица, разные голоса…       — Голоса? А… мой голос? Почему я его не слышу?..       — Не знаю.       Продолжаю жить.       Очередная реальность. Кто-то прикасается к моей щеке. Девушка.       — Наверно, красивая.       — Почему «наверно»?       — Не знаю.       Продолжаю жить.       События происходят, живые — живут. Неизвестно, сколько уже было и тех, и других. Как во сне.       — Я наблюдаю.       — Я?       — Да, пожалуй, я.       — А кто — я?       — Видимо, наблюдатель.       — И никто кроме него?       — А что я ещё делаю, кроме как наблюдаю?       — Задаю вопросы, — возник ответ после небольшой паузы.       — Стало быть, я — вопрошающий.       — Да и ответы даю.       — Значит, я ещё и отвечающий.       «Итак, я наблюдаю. Но что же я наблюдаю?» — приглядываюсь. Видимо, зря: «картинка», образы, её составляющие — всё расплывается и разрывается на части. «А если…» — смещаю фокус внимания — и на периферии снова начинают проступать пусть и не совсем конкретные, но хотя бы узнаваемые образы. Интересно.       — Ин-те-рес-но… — покрутил образ так и эдак. — Да, я… испытываю интерес.       — Делать то, что мне интересно — хорошо?       — Ну, плохого в этом не наблюдается, а вот хорошее есть…       Пожалуй, можно было ещё долго так думать и, возможно, до многого додуматься, но у судьбы были иные планы. Из ниоткуда в области внимания возник крик. Неприятный, отдающий металлом, он откликался во мне чем-то новым и непривычным. Но что важнее и неожиданнее — он был моим. Не успев оформиться, понимание резко затмилось иным: «Опасность!» — а тело, ещё мгновение назад не ощущавшееся, само попыталось найти точку опоры. Получилось. Но вместе с тем я понял, что даже не сдвинулся с места. Разом пришло осознание: «Я где-то есть!». Вновь попробовал дёрнуться — не вышло. За первой мыслью последовала вторая: «Похоже, я в этом где-то застрял». Появление тела не вызвало удивления — было не до того.       «Не пойдёт. Что-то не нравится мне застревать», — с такими мыслями попытался я резко развести конечности (да, теперь они у меня были) в стороны. Получилось. Но, видимо, потеряв опору, что-то придавило меня сверху, осыпав, вдобавок, чем-то похожим на песок. По крайней мере, глаза он забивал ничуть не хуже. «Аргх!» — мысленно зарычав, я выгнул спину, уперев конечности во что придётся, и почти сразу же с удовлетворением увидел пробившийся к конечностям свет. «Ха-ха!» — не сбавляя натиск, начал выпрямляться, а груз, явственно оставляя царапины — съезжать с моей спины. Осталось лишь ещё чуть поддать, и ощутимая тяжесть меня покинула.       «Где я?» — проявил недавно обнаруженный интерес, пытаясь отряхнуть морду, и, закончив, определился с ответом: «В яме». На самом её дне, а с другого конца, сверху, падает рассеянный свет и сыпется песок; и, да, этот самый песок довольно быстро укрывает под собой лапы, уже подбираясь к туловищу. Осознав, что снова застревать мне не хочется, я вцепился в склон передними лапами и полез наружу.       Подъём, несмотря на скользящий под конечностями песок, выдался недолгим, но даже так, оказавшись снаружи, я просто свалился, не вставая. Величественно и безразлично глядело тёмное небо приютившего меня мира, по сторонам возвышались пологие склоны, но мне, пока, было не до того. Ощущая, как усталость постепенно покидает тело, я обдумывал внезапно захватившую внимание мысль: «У меня шесть лап!». По паре на каждом из трёх поясов конечностей, две верхних хватательных и четыре беспалых нижних, они делали меня похожим на диковинный гибрид паука с гуманоидом. Вспомнить, пользовался ли я ими или подобными им когда-то ранее, до того полёта в мире видений, не получалось, что, однако, не мешало мне на них передвигаться. Память, к которой я обратился, вообще не давала чёткого ответа, и это вызывало определённый интерес.       — Может… у меня не всегда было столько?       — Может быть и так.       — Точно? — в вопросе чувствовалось нежелание соглашаться.       — Если верить памяти. А она может и подводить…       — А как, — прервал затянувшуюся паузу очередной вопрос, — проверить?       — Для этого нужно чему-то довериться. Сначала… доверимся ей же, только на короткое время. Не могла же она сразу вся сломаться.       Верхняя левая лапа загребла песок и насыпала его в горку рядом с головой. Следующие несколько минут обычная, пусть, по большей части, и не видимая отсюда, жизнь Уэко Мундо разбавлялась забавным зрелищем: некто, метров трёх в длину, полулежащий на краю непонятно откуда взявшейся у подножия бархана ямы, внимательнейшим образом наблюдал за маленькой кучкой песка. В процессе он дважды переползал с места на место, проверяя, всё ли в порядке с другой стороны, явно опасаясь наклоняться над объектом своего интереса, боясь случайно его раздавить. Но вот ожидание неведомого подошло к концу.       — Вроде, — подозрительно глядя на горку, приблизился я к ней вплотную, — не изменилась, — отодвинулся. — Значит, ей тоже можно доверять, если мы верим этому куску памяти.       — А теперь проверяем большую часть?       — Именно. Надо что-то нарисовать и запомнить. Но что?       — На небе месяц есть.       — Тогда рисуем его и… — пробуксовала фантазия, — горки.       Вскоре на песке появились двадцать символов. Решив отвлечься, чтобы проверка была более реалистичной, я осмотрелся. Вокруг лежала пустыня. Ну, как вокруг? С трёх сторон возвышались барханы, не позволяя увидеть то, что за ними, а сверху лился свет одинокого месяца. Подъём к вершине подтвердил догадку: вокруг действительно была пустыня. Бескрайние просторы, испещрённые неровностями, уходили за горизонт, оканчиваясь где-то там, в местах, недоступных взору, а, может быть, и не имея конца вовсе. Со всех сторон, кроме одной, картина была схожей. Там над полосой барханов виднелась возвышенность, чуть более тёмная, но всё такая же серая, как и песок вокруг. Спустившись обратно и всмотревшись в изображение на песке, я не нашёл отличий между ним и воспоминанием о нём. Это радовало.       — Я рад?       — Видимо, да. Что интересно, факт этого тоже вызывает радость… но сейчас не время.       — Так памяти можно верить?       — Пока — можно. Но не помешала бы более длительная проверка. С другой стороны, оставаться здесь ради этого надолго как-то не хочется.       — Интересно, что есть вокруг? — в вопросе чувствовалось понимание.       — Да. Надо бы взять рисунки с собой, — я осторожно подполз к яме и попытался ощупать обнажившийся из-под песка край. — Что-то твёрдое, — пальцы схватились за небольшой, размером с четверть ладони выступ и, дёрнув, отломили.       — Камень, — заметив, что с объекта исследования не перестают сыпаться песчинки, я приподнял отстающий от других палец и, увидев продавленно-прошкрябанную ямку на его месте, заключил: — Сыплется… Надо быть осторожнее. Тащить его придётся долго.       Выведя, теперь уже на поверхности камня, набор символов и старательно запомнив каждый, я решил отправляться. Вопроса встало два: куда идти и как быть с запоминающим устройством в пути. Впрочем, оба они разрешались просто, так как для меня не было никакой разницы между направлениями, а нести камень как-то иначе, кроме как в руках, я не имел возможности. Ну не пинать же его, в самом деле?

***

      Пустыня была огромна. Память, за время пути проверенная ещё четыре раза, подсказывала, что это нормально. Но было и то, что вызывало недоумение, а именно — время дня и положение месяца. Решив отсчитывать путь в барханах, я знал, что пересёк их уже более двухсот, а небо за это время не посветлело ничуть. Да и огрызок луны, дающий тусклый свет, либо сдвинулся незначительно, либо не сдвинулся вовсе. Это не вызывало какого-то заметного возбуждения интереса, но оставляло привлекающий внимание привкус непонятости.       — Похоже, я удивлён, — решение было, в противовес своему смыслу, спокойным, — точнее, недоумеваю.       — Это… сродни интересу? Ведь и у того, и у другого причиной является что-то неизвестное.       — Да, этим они похожи, но имеются и различия. Делать интересное, как мы решили — хорошо, а вот недоумение просто есть. Как свет месяца, сообщающий нам о его присутствии на небе, это чувство лишь указывает на нечто непонятное. А затем, видимо, уже появление или отсутствие интереса определяет, нужно оно нам или нет.       — Так удивление — это хорошо?       — Да. Знать, пусть даже о своём незнании, лучше больше, чем меньше.       Горы песка сменялись горами песка, подъём сменялся спуском. Лишь иногда пустыня дарила возможность пройти вдоль вершины бархана, давая отдых ногам и вниманию. Созерцая раскинувшиеся вокруг просторы и размышляя, я шёл и шёл, пока путь снова не приводил меня к подъёму.       Добравшись до вершины очередного бархана и не увидев ничего, стоящего внимания, я решил передохнуть. Четыре лапы уставали не так быстро, как это делали бы две, но отдых требовался и им.       — А что ещё мы можем чувствовать, — вопросил, устраиваясь поудобнее на песке, — кроме интереса и удивления? Какие ещё… эмоции нам знакомы?       — Что-то припоминается, — отложил камень и почесал голову. — Кроме тех, которые говорят о чём-то хорошем, должны быть и говорящие о плохом… А что плохо сейчас?       — Спина немного жжётся…       — Жжение. Даже, скорее, боль, — поправил первоначальную догадку, — в той или иной форме.       — Делать то, что больно — не хорошо.       — Да, это плохо. Не стоит больше так неосторожно скидывать со спины камни. Хотя, и долго лежать под ними тоже не хочется… — тут же возникла противоборствующая мысль. Впрочем, решение тоже нашлось быстро. — Лучше не будем застревать. А делать то, что вызывает боль, видимо, может быть и хорошо. Менее плохо, чем быть придавленным, уж точно.       Заинтересованный новым ощущением, я завёл левую руку за спину и нащупал сами царапины. Каких-то вспышек боли, странных или просто необычных ощущений не было, но я вдруг понял: что-то изменилось. Изначально бывшая, как и вся видимая часть тела, серо-чёрной, кисть, снова появившись перед глазами, теперь отличалась от своей правой товарки. Пятна на кончиках пальцев явственно отливали чернотой, что, в голубоватом свете месяца, делало вывод очевидным. Я — живой, и, значит, по моим венам течёт кровь, а при ранениях часть её может под напором вытекать наружу. Обострившееся внимание затребовало больше данных о ситуации. Стремясь со всей точностью убедиться в идущем кровотечении, я ощупал царапины уже двумя руками, анализируя ощущения… и ничего нового не находя… Чуть позже.       — Запоминаем: высохшая кровь прекрасно прилипает к коже, — отпечатывал я мысли в памяти, ходя взад-вперёд по «двускатной» вершине бархана и рассматривая измазанную конечность. — Измельчившись до состояния пыли, она может долго держаться на месте, — помахал рукой, стараясь, чтобы движения были быстрыми, — даже при сильном ветре.       — А ведь было что-то ещё… — заметил, пытаясь вызвать уже ускользающие детали произошедшего. — Когда к нам только пришло осознание возможной тяжести ран. Нечто, заставившее сузить внимание до конкретной проблемы и, в то же время, довольно неприятное… Что это?       — Похоже, — возник после паузы ответ, — это была тревога. Затмевая «обычный» интерес, она заставляет проявлять повышенное внимание к чему-то, бывшему мгновения назад несущественным… Точнее, казавшемуся таковым, — поправил я сам себя. — Ведь появилась она как раз в ответ на изменение важности царапин.       И снова мысли, мысли, мысли. Имея разное содержание и направленность, они роились, то появляясь в области внимания, то вновь исчезая. Я хватал и обдумывал их, иногда по несколько штук за раз, постепенно приближаясь к какому-то выводу.       Интерес, боль и удивление. Этих эмоций, окрашенных соответственно положительно, отрицательно и нейтрально, как мне теперь казалось, достаточно. Знание об их существовании рождало внутри какое-то приятное чувство довольства и полноты. «Для чего достаточно?» — вставал закономерный вопрос. И где-то в глубине себя я находил ответ: «Для части картины мира». Этот гигантский пазл постепенно собирался. Возможно, я начал его, ещё стоя на дне ямы и смотря на песок, укрывавший под собой ноги. А может быть, лишь сейчас, увидев подходящие краями друг к другу элементы — эмоции. Хотя… пожалуй, всё началось с вопросов, заданных себе в мире видений, ведь на картине постепенно проступал я сам.       Теперь стало очевидно, что полученных ответов «вопрошающий» и «отвечающий» не было достаточно. Как утверждала память, любой процесс может ускоряться и замедляться. И все мои действия должны были быть подвержены этому закону, но раньше я не знал, почему и как. Я не видел зависимости между интенсивностью своих действий и испытываемыми переживаниями. Теперь же неведение, ранее мной не замеченное, сменилось знанием, и какая-то, пусть даже маленькая, часть меня была удовлетворена, будто бы я исследовал что-то интересное. Да оно и было таковым, вот только… раньше я о нём не знал.       — А из-за чего возникла та тревога? Что такого важного в этой, — помахал испачканной рукой, — крови?       — Кровь — атрибут живого. И, если её не станет, — отвечал я, углубляясь в память, — не станет и жизни. Став мёртвым, чего бы я ни хотел ранее, я больше не смогу этого достигать.       — Как это? — не мог не возникнуть вопрос.       — Сейчас… — задумался с ответом, — я хочу найти что-то новое. Открываю иные грани себя, исследую эту, — показал вокруг, — пустыню. Я действую, совершая то, что считаю хорошим. А, умерев же, перестану.       — Но кем я буду? Что буду делать, если перестану быть теперешним собой?       — Лежать. Висеть. Гнить, — перечислил возможные варианты. — Но не так это и важно, если выполнять свои желания я уже не смогу. Хотя никто, как утверждает память, не может знать наверняка, буду ли я что-то хотеть, или нет, мысли большинства живых рождаются и существуют в голове. И, раз мне никуда из неё не деться, если её не станет — не станет и меня. То есть, — решил подытожить, — либо меня уже не будет, либо кто-то будет, но уже не я. И как-то это… тревожно? Нет, пожалуй, даже страшно.       — Страшное — плохо?       — Плохо, но всё-таки ещё и тревожно, — определился, по-видимому, раз и навсегда. — А значит, об этом нельзя забывать насовсем. Хотя сейчас занимать этим мысли не стоит…       — Тогда что делать теперь?       — Пора идти, — определившись, я встал и, подняв камень, глянул на цепочку следов. — Всё как и раньше. Пришли оттуда, а пойдём, — махнул рукой в противоположном направлении, — туда.       И снова барханы стали сменять барханы, за спусками последовали подъёмы, а за усилиями тела — созерцание и мысли. Одинокая фигурка на голубовато-сером в свете луны песке под серо-чёрным небом. Её не жгло ожидание конца пути, её не преследовали призраки прошлого. Даже уставшие ноги и внимание не сильно её беспокоили. Она была. И этого было достаточно.