Шторм

      Море воет отчаянно, шумит так безумно, с силой бьёт волнами по бортам корабля, словно злится на что-то. Словно хочет раздробить его в щепки, затопить, укрыть волной, не дать выбраться, сделать пленником. Навсегда, наверное, – море вряд ли согласно на меньшее. И Эмма, хоть никогда и ничего не боялась, сбежала с палубы и стоит внизу, вцепившись в края бочки до боли, и пытается уговорить себя, что не страшно. Что капитан умелый, что корабль крепкий, что шторм ненадолго. Эмма уговаривает, но всё равно вздрагивает каждый раз, когда новая волна бьёт в борт, к которому она прислонилась спиной. У Эммы намокли многоярусные юбки и замерзли ноги, потому что она стоит в воде по щиколотку, но с места сдвинуться не может. Зубы стиснула, зажмурилась – и думает только, что этот шторм наверняка станет в её жизни последним. Первым же стал, значит, и последним может. И если корабль устоит, сама Эмма точно останется здесь, в трюме – с разорвавшимся от страха сердцем.       Принцесса, которая вот уже несколько недель дерзит капитану пиратского судна, на деле оказалась просто трусихой.       Она всхлипывает жалобно и закусывает губу, когда корабль кренится. Мысленно прощается с родителями, которые и без того сами не свои: весть о том, что королевский корабль был захвачен пиратами, наверняка до них уже дошла. Может, они уже даже Злую Королеву о помощи попросили или Тёмного, вот только этого Эмма совсем не хочет: у магии есть цена. И Эмма знает, наверняка знает, что сейчас эта цена будет непомерно высока. За неё родители будут готовы отдать всё.       Она выпускает край бочки и отшатывается к стене, заслышав за дверью тяжёлые шаги. Она знает эти шаги: так ходит капитан Крюк. Киллиан, он просил называть его Киллианом. Вот только море штормит, капитан должен быть у штурвала, а что он делает здесь, внизу? Неужели всё бесполезно? Неужели действительно не спастись? Её родители останутся без старшей дочери?       Дверь открывается с низким скрипом, и Эмма гулко сглатывает, до рези в глазах вглядываясь в темноту.       — Ваше высочество? – окликают осторожно, и она задерживает дыхание. Не от страха: вспыхнувшая надежда дышать мешает. Голос у капитана спокойный, без доли обеспокоенности, без тех командных ноток, которые её оглушили, когда она сбежала с палубы.       — Я здесь, – сипло отзывается она и выступает в луч лунного света. Снова дёргается, когда волна ударяет за спиной, и сжимает руки в кулаки, но глаза не закрывает: хочет поймать взгляд капитана. Она чувствует, когда ей лгут, а сейчас так хочет услышать правду, что её ничто не обманет.       — Испугались? – мягко спрашивает он, подходя ближе и приподнимая её подбородок.       — Нет, капи... Киллиан. – Он выгибает брови, буравит её взглядом, и она неожиданно даже для себя шепчет, вряд ли перекрывая шум волн: – Очень.       — Всё уже позади, – говорит он. В его голосе уверенности на десятерых хватит, но Эмма всё равно цепляется, цепляется за каждый оттенок, не хочет упустить ни единой нотки.       — Волны шумят, – отрывисто отвечает она, чувствуя, как его палец поглаживает её щёку. – И там команда на палубе кричит.       — Радуются, – пожимает плечами Киллиан. – Пережили очередной шторм. Мы все переживаем. Я же говорил вам, ваше высочество, вы попали на судно с чертовски умелым капитаном. Вот тот, кто управлял посудиной, с которой мы вас сняли, с этим штормом бы не справился. Теоретик, – фыркает он. – Жизнь пирата нелегка, но опыта добавляет немало.       — Значит, шторм кончился? – недоверчиво переспрашивает Эмма.       — Ещё не совсем, просто волны ниже стали, и вы больше не намокнете на палубе. Во всяком случае, не больше, чем здесь, – ухмыляется он. – Идёмте, принцесса.       — Меня зовут Эмма, – тихо представляется она, и отступивший было назад Киллиан сбивается, но всё же склоняет голову.       — Принцесса Эмма.       — Просто Эмма, – поправляет она.       Он улыбается. У него такая улыбка красивая, что сразу и шторм забывается, и лунный свет ярче кажется, а внутри всё словно кипеть начинает. Смущает. Эмма опускает взгляд и вкладывает свою руку в протянутую. И закрывает глаза, потому что совсем, совсем не хочет видеть, что творится за бортом.       Он ведёт её за собой, предупреждает о ступеньках, просит пригнуться под балками, а потом пропускает немного вперёд – Эмма совсем теряется – и встаёт позади. Легонько подталкивает её в спину – у Эммы струна внутри гулом заходится – и кладёт её руки на борт.       — Открой глаза, – просит в ухо, и тепло его голоса ползёт по шее, и волоски дыбом становятся.       — Не хочу, – жалобно отвечает она.       — Пожалуйста, – настаивает он.       По шее, ниже по спине вдоль позвоночника интонациями обволакивает, и Эмма всё-таки сдаётся. Открывает глаза...       И захлёбывается. Задыхается. Потому что волны почти чёрные вокруг – страшно, а руки, обнявшие за плечи, – будоражат. Потому что лунная дорожка неровная, а губы на плече – мягкие. Потому что море внизу, а на палубе – не страшно совсем, ведь капитан умелый, руки уже на талии – сильные, а поцелуй – горячий. Потому что запах моря в нос бьёт, смешиваясь с запахом грубо выделанной кожи.       Где-то вдалеке гром громыхает, эхом внутри отдаётся, а Эмма цепляется за влажный воротник и виском о щетину трётся, а потом голову запрокидывает и ищет губы. Потому что так не страшно.       Потому что капитан умелый, руки к пиратскому камзолу прижимают так сильно, а губы дарят поцелуй такой горячий, что кровь кипит, разбегается по венам.       Шторм на море – страшно, только у Эммы внутри шторм такой сильный, что ни с чем не сравнить. Такой сильный – и такой желанный, что хочется за шею обхватить крепче и в мужском теле раствориться, лишь бы не отпускал никогда.       Потому что пират и принцесса – это совсем даже не сказки.