Миранда Лоусон. Колебания и размышления. Жизнь человека среди хасков

      Чем больше Миранда думала о Шепарде, о том, как она наладит с ним глубокие, полные взаимоотношения, тем больше она убеждалась в том, что нашла, обнаружила, нащупала то, что ей сейчас было необходимее всего, то, что даст ей возможность проявить свои дремавшие до этого где-то на задворках возможности и способности. Не нужные «Церберу», не нужные «так называемому отцу». Не нужные до недавнего времени даже ей самой.       Оказалось, ей мало теперь носить строгий чёрно-белый офицерский комбинезон с перевязью для пистолетов и укладок. Оказалось, ей мало постоянно быть холодной, отстранённой, бесчувственной, жестокой и даже жёсткой. Ей этого всего теперь было мало и она понимала, очень остро и хорошо понимала, что такие изменения соглядатаи Харпера не зевнут. Они обо всём точно полно и чётко доложат Призраку. А что может сделать он? Пока Миранда ему напрямую не угрожает, пока она для него не представляет реальную угрозу, реальную опасность, Призрак не будет предпринимать никаких активных действий. У него и без того забот и хлопот хватает. Верит он ей или не верит – он всё равно будет стремиться использовать возможности и способности Миранды. Не время сейчас разбрасываться кадрами. И Призрак будет верен себе – ценными кадрами он никогда не разбрасывался. А Миранда будет работать. Пока не будет достигнут предельный уровень угрозы и опасности для неё самой. Она также не привыкла волноваться, беспокоиться и шебуршиться по пустячным поводам, не привыкла выдавать желаемое за действительное.       Да, она влюбилась в Шепарда. Влюбилась и неосознанно и осознанно. Скорее всего осознанно, но не по приказу – вряд ли можно выполнить такой приказ, находясь в здравом уме и твёрдой памяти. Осознанно, потому что понимала – Шепард беспощаден к церберовцам. И зная о судьбе Дэйны, пусть и очень немного зная об этом, Миранда будет представлять для него цель. Ту цель, которую он допросит. Допросит как сумеет, с применением всех возможностей и способностей – как своих, так и других отрядовцев. Шепард не успокоится, пока не выпотрошит Миранду и не вынет из неё душу, не вынет из неё даже те обрывки сведений о Дэйне, которыми она располагает. А когда вынет… Когда вынет – Миранда как личность и как женщина ему будет не нужна. Он выкинет её – живую или мёртвую или полумёртвую или полуживую – всё равно. Выкинет. В большинстве вариантов следовал такой исход.       Потому Миранда понимала – ей не светит быстро сразу же вот прямо завтра или в течение месяца убежать из «Цербера». Она тогда ничего не достигнет из того, что напланировала. Ничего. Едва она сбежит – Дэйна пойдёт на «Линию Страданий» если уже не пошла туда и тогда Шепард вряд ли увидит свою прежнюю Дэйну. Вряд ли. Едва Миранда сбежит – «Цербер» объявит на неё охоту и сделает всё, чтобы преследовать её везде и всюду, чтобы распространить о ней предельно порочащую информацию, проще говоря, повесить на неё всех собак, списать на неё все свои недостатки. Пусть этих недостатков будет мало, но их веса вполне хватит, чтобы Миранда превратилась в преследуемую.       Потому Миранде предстояло выжить. Банально выжить в непростой ситуации, в очень непростом окружении. Выжить под постоянной угрозой применения к ней процедуры принудительной хаскизации. Выжить и попытаться дождаться конца войны с Жнецами. Победы над Жнецами. Ибо в случае победы Жнецов её, Миранды Лоусон, уже не будет. Жнецам органики, разумные органики не нужны. Даже в качестве пленных. Даже в качестве рабов. Жнецам нужны марионетки, нужны хаски, да и то временно. Очень даже временно.       Миранда понимала, что если победит Сопротивление и найдёт её здесь, в «Цербере», живую и относительно здоровую, её ждёт смерть. Расстрел. Или укол смертоносного препарата. Вряд ли повешение. В очень лучшем случае её ждёт тюремное заключение, да и то, скорее всего, только до того момента, как из неё вынут всю информацию, которая позволит победившему Галактическому Сопротивлению выкорчевать «Цербер» полностью. А она будет сидеть в камере. Сидеть долго. Может быть десятки лет. Потому что старший офицер «Цербера» - ценная добыча.       Ориана… Здесь сложнее. Вряд ли от неё будут скрывать, чем занималась её старшая сестра в «Цербере». После окончания войны все или очень многие церберовские грифы «Для Служебного Пользования», «Секретно» и «Только для командования» будут сняты. Почти все. А там, в этих документах под такими грифами зафиксированы многие дела и многие поступки Миранды Лоусон. Каково будет читать Ориане даже выдержки из этих документов? А ведь она почитает, заинтересуется. Ведь она же её сестра, близняшка. Родство всё же. Кровное и иное. А тут – такая информация. Ориана может… возненавидеть её, поняв, что Миранда вольно или невольно способствовала росту страданий, которые испытывали во время войны с Жнецами разумные органики, многие разумные органики, населявшие Галактику.       Стоит ли ей, Миранде Лоусон, себя хоронить? Нет, пожалуй, не стоит. Она ещё не под подозрением и явно не под плотным колпаком. Да, ей следует быть осторожнее, осмотрительнее, аккуратнее. Она должна чуть больше и чуть лучше работать. Но теперь… теперь никто из церберовцев не сможет лишить её права мечтать и любить. Мечтать о Джоне Шепарде и любить Джона Шепарда.       Да, делать это опасно, но сама Миранда ощущала, что без мечт и дум о Джоне Шепарде она теперь просто не сможет нормально жить. Потому что по странному стечению обстоятельств именно думы и мечты о Шепарде пробудили в ней нечто такое, к чему она сама не обращалась долгие годы, даже десятки лет. Они пробудили в ней её женскую суть. Пробудили с такой полнотой и глубиной, что теперь даже взаимоотношения с Джейкобом Тейлором Миранда воспринимала совершенно по-другому. Ей почему-то начало казаться, что Тейлору приказали сблизиться с ней. Он и она биотики – почему бы их потомству не быть высококлассными биотиками. Если бы не её бесплодие… Хотя… Может быть, Харпер рассчитывал на то, что обычно разумные предпочитают называть чудом? Только вот чуда не случилось. Миранда и Тейлор слишком долго были сослуживцами, слишком долго. А служебные романы редко когда бывают успешными. Тейлора вполне удовлетворяла возможность потрахаться с Мирандой, может быть он даже знал, что она неспособна забеременеть. Может быть и знал. Откуда? Да тот же Призрак десятком способов мог довести до него эту информацию.       Сейчас Миранде взаимоотношения с Джейкобом, пусть и дошедшие до совместной постели и занятий любовью уже не казались нормативными и оптимальными. Они стали прошлым. А в прошлое вернуться полностью невозможно. Просто опасно даже пытаться вернуться в прошлое. Перед Мирандой раскрылось новое, более полное будущее и она стала к этому будущему стремиться. Хотя бы в мечтах. У неё появилась цель: попытаться, постараться наладить взаимоотношения, непременно – глубокие, полные взаимоотношения с Шепардом. Она была убеждена, что он не будет её использовать только как женское тело. Для него важна, ценна и необходима Миранда как личность. А ей было важно, что он способен увидеть в ней всё богатое содержание – и телесное и личностное. В «Цербере» она жила, в «Цербере» она служила. Теперь ей казалось, что в большей степени она именно служила в «Цербере», как в каком-нибудь воинском подразделении. Где важно не то, какая она личность, а насколько она, Миранда Лоусон, соответствует своей должности, своему званию, своему служебному положению.       Теперь Миранда стала немного, но меняться. Внешне и внутренне. Она отмечала эти изменения, понимая, что их отмечают и соглядатаи Харпера. Пусть. Она – живой человек, она должна меняться, ведь она взрослеет, не молодеет, но пока что взрослеет. Пусть даже и это можно определить как старение. Теперь, возвращаясь в свою каюту, она разувалась, оставляла на тумбочке оружие и поясную укладку и часто прямо в комбинезоне залезала под душ. Включала его с минимальным напором, чуть-чуть, так, чтобы струи напоминали обычный земной дождь и десятки минут стояла, склонив голову и предаваясь мечтам и размышлениям о Шепарде.       Всего лишь месяц назад она не могла себе представить, как это – влезть под душ в комбинезоне. А сейчас – запросто. Она стояла под струями, склонив голову и закрыв глаза и понимала – теперь ей будет необходим такой душ очень часто. Почти что ежедневно. В конце концов комбинезон водостоек, сделан из водооталкивающей в том числе ткани, так что дождь или душ или водопад – не всё ли равно? Это только приложение, ведь она сейчас себе не может позволить спуститься на какую-нибудь планету, где есть такое природное явление, как дождь. Так пусть же душ заменит ей, насколько это возможно, струи дождя.       Она думала о многом. В том числе и о том, что она сроднилась с этим комбинезоном. Он стал её второй кожей. Почти никто из церберовцев не видел её в другой одежде. Разве что тогда, когда на выездах во время проведения операций она облачалась в какую-нибудь женскую гражданскую одежду. Теперь, когда она вспоминала эти эпизоды, ей казалось, что она тогда отдыхала от засилья этого стандартного, обычного и, как теперь выяснилось, смертельно надоевшего ей комбинезона. Когда же она вспоминала свои ранние годы жизни, она вспоминала о том, что и «как бы отец» тоже не терпел, когда она пыталась одеться во что-то слишком уж девчоночье, яркое, красивое. Он тоже старался загнать её… в рамки?! Да, именно в рамки!       Нет вопросов – комбинезоны «Цербера» разрабатывались лучшими дизайнерами, модельерами, разумниками. Испытывались на всевозможных полигонах. «Цербер» стремился дать своим сотрудникам лучшую одежду и он действительно давал её им. Комбинезоны не напоминали балахоны бедных монахов средневековой Земли, они были функциональны, прочны, красивы. Наверное, это правильно, что «Цербер» ввёл единообразие, стандартизировал комбинезоны, сделал из них форменную одежду. На работе нужно работать, а как прикажете работать, если мужчина-землянин, вполне себе нормально сексуально развитый и ориентированный будет каждый день видеть вокруг себя голые ляжки, бёдра, плечи, груди, спины женщин-сотрудниц? Будет ли он думать о служебном задании? Будет ли он стремиться выполнять его наилучшим образом? Нет, конечно! Он будет тратить чрезмерно много сил и энергии на то, чтобы раз за разом пытаться сконцентрироваться на работе, на задании. Но разве все мужчины так смогут раз за разом концентрироваться? Это же форменная пытка, сексуальное влечение никто ещё не отменял! И вряд ли сумеет отменить в обозримом будущем. Так что «Цербер» поступил правильно, сделав комбинезоны и красивыми и функциональными и форменными.       Зато в своих комнатах-квартирах сотрудники имели полное право раскрепощаться. Руководство «Цербера» закрывало тогда глаза на многое, ведь в конце концов детей на работу в «Цербер» никто не нанимал. Никогда не нанимал. Миранда знала, что очень многие сотрудники тратили значительную часть своих зарплат, премий, вознаграждений на то, чтобы собрать себе неплохие, а в некоторых случаях – даже очень хорошие гардеробы. В «Цербере» практиковались вечера отдыха, выезды на природу, совместные праздничные и торжественные обеды, завтраки, ужины, на которые категорически запрещалось являться в стандартных комбинезонах. В конечном итоге сотрудники «Цербера» далеко не всегда были обязаны носить форму вне пределов служебных помещений и городков своей организации.       К слишком многому Миранда привыкла, адаптировалась, перестала замечать. Теперь она снова видела это чётко, отмечала детали, особенности, находила взаимосвязи, чувствовала взаимовлияние. Ей тоже пришлось собрать достаточно большой гардероб и теперь вечерами она пересматривала вещи, вспоминая, когда, как и при каких именно обстоятельствах она их одевала, носила, использовала. Это помогало расслабляться, помогало фантазировать, помогало воображать себя рядом с Шепардом.       Нет, Джейкоб Тейлор тоже иногда появлялся в её мечтаниях, но тускловато, слабовато, почти незаметно. Так уж получалось, что большую часть встреч они проводили в условиях, когда не было возможности сменить форменные комбинезоны на что-то более гражданское. Сейчас она понимала, что даже тогда форменные комбинезоны их не особенно останавливали. Да и вряд ли что может остановить двух разнополых взрослых людей, стремящихся пройти до конца известный сценарий: встреча, ухаживания, единение, дети, семья, внуки… Привыкшая внимательно относиться к деталям, Миранда понимала теперь, что, наверное, нечто внутри неё не советовало тогда ей менять форменный офицерский комбинезон на что-то более гражданское, штатское, женское. Она хорошо читала намерения мужчин и знала, что для Джейкоба нужна не она, она для него – только средство. Ему нужен от неё ребёнок. И, конечно же, желательно - мальчик.       Для мужчины сын более понятен, доступен, привычен, приемлем. Немногие мужчины, становясь отцами, быстро и прочно находят общий язык с дочерьми. По самым разным причинам. А Джейкобу нужен был именно сын. Чем он руководствовался, желая этого от Миранды? Почему он не принимал в расчёт её интересы, её личность, её жизнь? Нет, конечно же, в определённом смысле и в определённой степени он её уважал, может быть, где то даже остро и полно любил. Временами. Когда имел на это силы, возможности и время. А так… Он хотел от неё только одного – ребёнка. И вполне нормальное мужское желание и стремление заставило Миранду остановиться. Она-то ведь знала, что не сможет забеременеть. А Джейкоб… Он был не в тех чинах и не на том уровне доступа, чтобы знать о настолько интимных проблемах Миранды, как бесплодие. Потому Миранда, как сейчас понимала, поступила правильно, прекратив, пусть и мягко, последовательно, постепенно, близкие взаимоотношения с Джейкобом.       Ей это тоже далось нелегко, это охлаждение. Были моменты, когда ради Джейкоба она была готова на многое. В том числе и на то, чтобы однажды, а потом – далеко не единожды предстать перед ним в обычном гражданском платье. Не в комбинезоне офицера «Цербера», а именно в платье. Таком… с глубоким декольте, голыми руками и голой спиной. Она понимала, что Джейкоб может тогда не сдержаться, может броситься на неё и… допускала такое поведение Джейкоба, считала его нормативным. Он – мужчина, а она – женщина. Вот основная причина для такого поведения. Природа так захотела, так чего особенно выкаблучиваться: и он и она – взрослые люди. Мужчины и женщины способны удовлетвориться просто сексом, без всяких там в достаточно близкой перспективе появляющихся детей. Эволюция и природа так захотели, дали людям такую возможность. Глупо такой возможностью не воспользоваться.       Теперь Миранда склонна была понимать, что что-то внутри её просигнализировало тогда ей. Вот так прямо маякнуло: «Джейкоб – не твой мужчина.». И этого было достаточно, чтобы она не стала одевать перед его приходом какое-то другое платье, ограничиваясь раз за разом комбинезоном. Благо снимать комбинезон друг с друга сотрудники «Цербера» учились специально – ранение там, повреждение брони и прочие варианты ситуаций, когда быстро снять с коллеги комбинезон – жизненно важно. Вот Джейкоб и снимал раз за разом с неё комбинезон, а она, соответственно – с него. Неполнота комплекта ощущений – и в ней многое, заложенное природой в её женскую суть… не срабатывало. Ясно же, что комбинезон – это не та одежда, которую должен видеть любимый человек на тебе. Ну раз, ну два, ну три, но не каждую же встречу, которых было… Да какая разница, сколько их там было! Джейкобу нужен был ребёнок, а не она сама. Для него она была только родильным автоматом! Да, вполне возможно, что он старался это скрыть, но вряд ли что можно было скрыть от неё. И тем более такое от неё – скрыть невозможно. У Джейкоба была цель – ребёнок, а она целью для Джейкоба не была. Потому ей и пришлось сделать всё, чтобы показать Тейлору: он – не её мужчина.       Да, она прекрасно понимает, что Шепард не увидит её сейчас. И, тем не менее, она достала пакет с платьем, достала пакет с сапогами и решила всё же попробовать сменить образ. Пусть на несколько минут, вряд ли дольше, чем на десяток минут. Одевшись и обувшись, Миранда активировала настенные зеркала и крутнулась. Что и говорить – хороша. Всё при ней, всё так, как надо, в лучших традициях и в лучших стандартах человеческой расы. Грива чёрных длинных волос, опускающихся далеко ниже плеч, чистая кожа, отсутствие перекачанных мышц, которыми столь часто грешат бодибилдерши, точёная фигура, грудь, которая не нуждается в поддержке и в подъёме всякими там «пуш-апами». Джейкоб её такой не видел. Такой её не видели очень многие, да почти что все сотрудники «Цербера». Да, на выездах, в ходе спецопераций ей приходилось вот так одеваться. Только вот в большинстве своём те разумные, которые видели её такой, теперь уже никому об этом рассказать не смогут. По самым разным причинам. В том числе и потому, что они – мертвы.       Она крутнулась на месте, прошлась по комнате, искоса, оценивающе, измеряюще поглядывая на себя в зеркало. Всё же у неё есть, что предъявить Шепарду. Предъявить ему наедине. Да и не только наедине. Да, он тоже любит форменную одежду, тоже крайне неприхотлив и консервативен в одежде, редко когда одевает фрак, даже парадный гражданский чёрный костюм он способен одеть только по очень большой необходимости. А таких вот ситуаций, диктующих эту самую необходимость для него сейчас-то почти и не находится. Это открытое платье у неё, к счастью, не единственное. И эти сапоги – тоже не последние в её коллекции. Миранда остановилась перед зеркалом, внимательно оглядела платье и сапоги, покрутилась, притопнула, потом решительно сняла сапоги, прошлась по комнате босиком. Как же она давно не ходила вот так, босиком. Ни по плиткам палуб станции, ни по плиткам в своей комнате. Редко когда ей удавалось сделать хотя бы несколько шагов босиком, а ведь кто-то из очень разумных землян сказал, что каждый шаг босиком – лишняя минута жизни.       Руки Миранды сняли с неё платье, она не помедлила, не стала смотреть на себя в зеркало. Достала из шкафа пакеты с блузкой и брюками, натянула их на себя, застегнулась. Немного откровенно, но в этом вполне можно пройтись по Цитадели, к примеру. Всё, что нужно – закрыто так, как нужно. Куда же она может спрятать свой насторожённый строгий взгляд и строгое выражение лица? Нет, сейчас рядом с ней нет Шепарда и она не сможет сбросить эту полуслужебную маску, столь надёжно отшивающую всех разумных, которые хотя бы помыслили о возможности попытаться пообщаться с ней более свободно, чем допускают приличия.       Миранда подошла к зеркалу танцующей походкой, остановилась, не стараясь принимать автоматически строевую стойку. Да, в таком виде она может пройтись и по Цитадели и по «Омеге». И ей за это ничего не будет. Может быть, Шепарду будет приятно. Руки по локоть обнажены, чёрные сапожки… Вот, всё одела, а сапоги – забыла. Нужны другие сапоги, менее высокие. Ага, вот они. – руки Миранды распрямили голенища, ноги автоматически притопнули, устраивая ступни в отведённых им пространствах поудобнее. Вот теперь - всё нормально. Чёрный низ, бордовый верх. И главное – чистая розовая кожа, свидетельствующая о полном внутреннем здоровье. Кармашки, конечно, ма-а-ленькие, но ведь это – выходная одежда и вообще-то женщина использует для всяких вещей сумочку. Именно сумочку, а не сумку. Так что карманы могут быть и пустыми и просто декоративными.       Этот наряд ей понравился больше, чем первый, но она не стала отходить от зеркала, не стала кружиться по комнате, искоса поглядывая на себя, ловя своё отражение в зеркальных пластинах. Странно. Раньше Джейкоб хотел от неё ребёнка, а теперь где-то внутри у неё появилось аналогичное желание – забеременеть и родить от Шепарда. Хотя бы одного ребёнка, единственного! Ей будет вполне достаточно одного ребёнка, даже если потом… Даже если потом она никогда уже не сможет родить! Один ребёнок от Шепарда – и она будет счастлива до конца своей жизни. Хотя бы в этом счастлива. И этот наряд… его открытость, его фривольность, его сексуальность… Она что, снова поддалась на скрытые сигналы? Наверное, всё же поддалась. Шепард… может и не устоять. Мало какой мужчина устоит против такой степени женской открытости. И не только телесной. Нет, конечно, она понимает, что Шепард устоит. Он такой… необычный, нестандартный, сильный. Сильнее намного, чем очень многие мужчины… Наверное, поэтому Миранда и хочет от него ребёнка…       Забыла… Забыла, что она бесплодна! Хотеть ребёнка – можно, но как его получить?! Ведь она должна его зачать, должна его выносить, должна его родить. Она всё это должна сделать последовательно, правильно! А как это сделать, если она даже зачать ребёнка не может?! Нет, она не бегала по врачам «Цербера», не бегала от одного церберовского эскулапа к другому. Зачем – она и так понимает, что бесплодна.       И всё же она очень надеется, что Шепард, в первую очередь – его влияние, его близость, его присутствие рядом совершат настоящее чудо. О, боги всемогущие, она, «Снежная Королева» вдруг уверовала в чудо?! Нет, определённо она влюбилась в Шепарда, потому что она… потому что она – ослеплена. Ни о каких там системах безопасности, ни о какой природной и служебной осторожности она сейчас и думать-то не в состоянии. Влюбилась. Да что же это такое за существо, в которое все женщины повально влюбляются?! Ведь это же им всем, да и Миранде в том числе, пусть она и не совсем женщина и даже не совсем человек – доставляет нешуточные страдания! Что же Шепард за существо такое, которое вот так способно почти что моментально влюбить в себя женщину? Одна мысль, одна маленькая мысль о нём – и любая женщина, ну почти любая, есть же вообще бесчувственные – пропала для всех других мужчин, влюбившись в этого капитана ВКС и Спектра.       А впрочем, что тут такого особенного? Она хотела изменить себя, хотела измениться, хотела в очередной раз выйти за рамки? Вот она и вышла. За такое изменение и за такой выход за рамки тем более надо платить. Вот она и заплатила. Нет, конечно, она понимает, что не увидит Шепарда иначе, чем на снимках. Ну, максимум – на каких-нибудь видеороликах, которые она непременно откопает в бездонных архивах «Цербера». И пока что этого ей должно хватить. Должно, иначе… Иначе ей будет очень плохо. Потому что Призрак – он такой. Особенно сейчас. Малейшее подозрение в том, что большая часть энергии сотрудника уходит на сторону – и этот сотрудник попадает в разработку. Вплоть до хаскизации. Так что мечтать о Шепарде придётся о-о-чень осторожно. Ей-ли привыкать к такой вот повышенной осторожности? Она и не так осторожничать умеет. Но и для неё уметь – это одно, а вот делать – это другое. Так что придётся совсем немного напрячься, тем более, что результат этого напряжения стоит.       Хм. Что-то она уже тормоза полностью отпустила, а это нехорошо. С чего вообще она взяла, что Шепард будет от неё в восторге? Только потому, что у него в жёнах теперь не только вполне себе обычная, пусть и суперподготовленная по военной части женщина-землянка, но и киборг? Так сказать, те самые «две большие разницы»? Ну так на «полигоне» всякого добра хватает и выбор обычно достаточно большой. Но даже такая «вилка» не означает, что настолько же сильно и определённо Шепард будет рад некоей Миранде Лоусон, которая видите ли пожелала с ним сблизиться. Мало ли дам – и не только из числа принадлежащих к человеческому роду на него пытаются повеситься в прямом и в переносном смыслах?       А какова альтернатива? Получается, что человек, ищущий лучшего – вполне нормативен, нормален, привычен, а вот реальная Миранда Лоусон, желающая сблизиться с вполне конкретно лучшим для себя Шепардом – исчадие ада? И потому должна запихнуть свои желания куда подальше и поглубже? Но ведь её желания вполне естественны! Шепард – лучший, если даже железно-пластиковые киборги, вооружённые современными ИИ признаются ему в любви и становятся его законными супругами, порождают для него дочерей.       Можно долго возмущаться тем, что СУЗИ сбежала из лаборатории «Цербера» и теперь не только служит, но и живёт в Отряде, присягнув, вне всякого сомнения, так и или иначе на верность именно Отряду. Так часто бывает, так было, есть и будет. «Цербер» не остановил программу разработки киборгов, сейчас на подходе ещё одна такая киборгесса, усовершенствованная, конечно, весьма существенно. Кодовое имя – «доктор Ева». Предназначена эта киборг, насколько смогла понять Миранда, для действий на Марсе. Похоже, её нацелили на Марсианские архивы.       Что-ж, «Церберу» они тоже нужны и важны. Там немало информации, до которой, по стандартам «Цербера» человечество ещё «не доросло». Рано ему ещё владеть такой информацией. И потому «Цербер» вполне предсказуемо готовится забрать Архивы под своё руководство, управление и распоряжение. И, можно более чем определённо предположить, что именно Отряд будет противостоять «Церберу» в поединке за Архивы. Как всегда, ничего нового. И, похоже, противостояние за Марсианские архивы обещает быть весьма масштабным. Конечно, «Цербер» бросит на эту операцию значительные силы, «Отряд» тоже выступит в почти полном составе, привлечёт к этому действу своих лучших спецов. Всё укладывается в стандартный план противостояния.       Привыкшая к тому, что любую ситуацию надо рассматривать и анализировать комплексно, Миранда не сомневалась, что Призрак предложит ей сыграть определённую роль на стороне, конечно же, «Цербера» в марсианском противостоянии с Галактическим Сопротивлением в целом и с Отрядом в частности. А значит… Значит, она сможет хотя бы увидеть Шепарда, хорошо, если на экранах, но лучше бы… лучше бы своими собственными глазами. Она сама не сомневалась, что Призрак использует участие Миранды в решении «марсианской проблемы» для того, чтобы проверить её лояльность. Обычный ход руководителя, здесь нет ничего особенного. Если убежала в Отряд СУЗИ, то, может быть, ей тоже удастся убежать? Почему-то ей показалось сейчас, вот в эти самые секунды, когда она об этом раздумывала, что случись такая возможность – и она убежит. Убежит в Отряд, сдастся Отряду. И пусть Шепард на пару с протеанином её препарируют. Пусть. Она всё равно будет знать, что в Отряд она пришла навсегда.       Почему она с такой лёгкостью представила себе свой побег из «Цербера», Миранда и сама не знала. Конечно же, она понимала, что разумному существу свойственно менять обстановку по самым разным причинам, но здесь было что-то другое. Почему-то ей казалось, что побег… будет успешным. Что её не расстреляют, не подорвут, не умертвят отрядовцы, едва только она попытается приблизиться к ним. Были, конечно, кое-какие мысли у Миранды на этот счёт, но она предпочитала сейчас на них не зацикливаться. Даже её стабильность и стойкость имели пределы и она не хотела без особой на то необходимости эти пределы превышать. Она шла в Отряд конкретно к Шепарду и хотела сдаться только ему. Даже если она потом будет подвергнута допросу с применением возможностей протеанина – а сильнее его возможностей у Отряда вряд ли что сыщется, кроме, конечно, объединённых возможностей членов всего Отряда, но тем меньше шансов, что ей отрядовцы после допроса укажут на дверь. Ведь они понимают, что Миранду, вернувшуюся в «Цербер» после такого побега и такого, практически неминуемого допроса, ждёт гарантированная смерть. Её могут хаскизировать а могут – просто умертвить. Вроде бы и выбор, но на самом деле – никакого выбора нет. И там и там – небытие.       А ей этого небытия банально не хочется. Вот банально. Где-то, на каком-то сайте Экстранета ей когда-то встретилось выражение: «Но как не жить на свете белом, коль любишь жизнь душой и телом». И ей, заряженной генетически на три сотни лет жизни – почти треть от срока жизни среднестатистической азари очень не хотелось ни становиться хаском, ни умирать каким-либо другим способом и образом.       Вот так и становятся на сторону Сопротивления – подумала Миранда, перебирая на своём инструментроне старые свои снимки, когда ей приходилось работать под легендами и глубоким прикрытием. Совершенно неожиданно именно эти снимки, где она почти никогда и не носила форменные комбинезоны «Цербера» стали ей вдруг очень интересны и дороги. Она теперь примеряла себя в этих нарядах к тому, чтобы стать сначала частью окружения Шепарда, а потом войти в его ближний круг, став его законной женой, супругой или, как он любит выражаться, главной подругой. В конечном итоге для таких вот вечерних нарядов, для таких красивых платьев есть и ещё применения кроме как привлечь фигуранта разработки и заставить его работать на «Цербер». Миранда теперь хотела носить эти совершенно не форменные платья и вечерние наряды для того, чтобы нравиться персонально Шепарду. Она надеялась, что тогда, когда она будет действительно чувствовать, что она нравится, что она небезразлична Шепарду в таких вот нарядах, в ней самой произойдут нужные изменения и она… она сможет забеременеть. Ей очень, очень хотелось надеяться на чудо. На такое вот простое и одновременно – крайне сложное, почти невозможное даже для церберовской медицины чудо. И тогда она будет нравиться не только Шепарду, но и своему ребёнку. Это неправда, что дети не хотят видеть свою мать красивой – хотят и даже очень хотят. Они становятся лучше, когда видят, что мама, их родная мама, следит за собой, одевается красиво, даже чуточку роскошно, что она нравится отцу. Папе. Не «так называемому отцу», от которого хочется убежать и спрятаться куда подальше, а такому отцу и такому папе, от которого не хочется отлипать, рядом с которым хочется быть постоянно. Вот так – круглосуточно хочется быть. Для ребёнка, как остро понимала теперь Миранда, даже для девочки отец крайне важен. По многим причинам. А ей… Ей не то что мамы, пусть проблемной, но любой, не дали, но и отец у неё, как оказалось, был… одно название.       Она понимает, что не всегда сможет долго носить вечерние наряды и роскошные платья. Что-ж. У женщин есть богатый выбор и она знает свои пристрастия и предпочтения. Она знает также, что мужчины любят глазами и ей не обязательно каждый раз упаковываться в сверхдорогие тряпки и вставать на пятнадцатисантиметровые каблуки. Шепард, почему то Миранда была в этом убеждена, оценит Миранду и в простом, однотонном вполне закрытом платье. Мужчине ведь так мало надо…       Ей в очередной раз показалось, что вот так, и в роскошном платье и в даже очень простом она сможет быть рядом с Шепардом только тогда, когда война с Жнецами станет… прошлым. Только тогда. В основном – только тогда. А раньше… Раньше либо она не сможет войти в ближний круг Джона, либо она не сможет носить эти наряды, даже самые простые. Она помнит, что в Отряде тоже существует своя, особая форменная одежда. Нет, там систему званий и должностей никто не афиширует, но покрой, цвет, фасон этой формы сразу говорят совершенно точно: это – отрядовец. И Миранда тоже хотела носить такую форменную одежду. Ей форменная одежда привычна – она большую часть жизни носила полуформенные наряды, а часть жизни – вообще не вылезала из формы. Но, также она знала, что в Отряде даже сейчас женщины имеют все права и все возможности носить не только форму, но и обычные платья. И мужчины Отряда это тоже ценят и любят, а женщины расцветают от мужского внимания, понимая, что они в таких вот совершенно неформенных нарядах ещё более красивы, ещё более прекрасны и ещё более желанны и ценны. Что-ж, вполне обычное дело. Совершенно обычное.       Наряды – это только полдела. Чистые волосы, лёгкий макияж, в меру использованная косметика тоже дают возможность женщине чувствовать себя счастливой. И Миранда знала, была уверена – в Отряде, даже если ей и не придётся часто одевать обычные платья, она сумеет поддержать в себе ощущение счастья просто обходясь этим самым косметическим и гигиеническим минимумом. А после войны… после войны будет немного другая жизнь, не во всём похожая на довоенную. И Миранда сможет обходиться этим минимумом. Потому что… Потому что останется жива и будет… будет рядом с Шепардом. И даже если она не сможет забеременеть и не сможет родить – она уверена, нет, она убеждена, что будет рядом с Шепардом счастлива. Очень часто и подолгу счастлива. Почти всегда счастлива. Потому что Шепард способен подарить ей это ощущение глубокого и острого счастья, не требуя ничего взамен. Ничего. В том числе – и ребёнка. Он – точно не «так называемый отец», которому Миранда нужна была не как дочь, а как средство основания, развития и поддержания мощи династии.       Шепард любит и ценит стабильность в отношениях, но ведь она рядом с ним будет чувствовать себя счастливой женщиной. И она совсем немного будет каждый раз менять свою внешность. Совсем немного, лёгкими штрихами. Она понимает, что Шепард это заметит. Он такой… внимательный к тем, кого ценит, кто ему не безразличен. И ради такой внимательности Миранда проявит свои лучшие качества и даже в форменной отрядовской одежде постарается выглядеть для него привлекательной, необычной, волнующей, загадочной. Для него одного. Потому что она хочет принадлежать только ему одному. Да, она знает, что волей судьбы, волей обстоятельств она никогда не станет первой и единственной. Это место прочно занято Светланой Стрельцовой. Она только знает одно – она сможет стать для Шепарда необходимой. Потому что он ей – необходим. Уже сейчас необходим. И будет потом, с годами необходим ещё больше. Потому что он, как и она – необычный человек. Собравший вокруг себя очень много необычных разумных, в том числе и необычных людей. Одна Дженнифер или тот же Аленко чего стоят!       Она будет счастлива. Потому что она знает, что ей для счастья нужно и готова для достижения этого счастья приложить все усилия и сделать всё, что будет необходимо. После войны будет много возможностей для того, чтобы быть счастливой. И уже сейчас она, Миранда Лоусон счастлива, потому что вот уже несколько часов она думает о Шепарде и это доставляет ей такое удовольствие и удовлетворение, которых она не ощущала, пожалуй, никогда. Она будет счастлива, потому что… потому что она будет рядом с человеком, который ей важен, ценен и дорог. Вполне обычное желание разумного существа. Она будет рада каждой минуте, каждому часу, которые проведёт рядом с Шепардом. Тем более – после войны. Она убеждена – это счастье поможет ей забеременеть и родить. Стать матерью. Даже один ребёнок для неё будет предельно важен, ценен, дорог. Она до конца жизни будет благодарна Шепарду за этот дар. И сделает всё, чтобы этот ребёнок был счастлив. Она сделает для счастья своего ребёнка всё. Потому что это будет не только её ребёнок, но и ребёнок Шепарда. Их общий ребёнок. И она не будет ограничивать Джона в возможности воспитывать их общего ребёнка, потому что знает, потому что уверена: у ребёнка должны быть и отец и мать, потому что знает, что для ребёнка важны оба родителя и он, ребёнок, должен расти, развиваться, взрослеть в полной семье.       И как бы ни была она занята с ребёнком, она всегда найдёт время не только для него, но и для Джона. Потому что… Потому что рано или поздно сын или дочь уйдут в самостоятельную жизнь, а она… она останется рядом со своим Джоном. Останется его женой, останется его главной подругой. Они останутся вдвоём, наедине вдвоём, чтобы вместе, вдвоём встретить закат своей совместной жизни. Так заведено у людей, так чаще всего и бывает. Дети – это важно, дети – это нужно, но главное – отношение двоих взрослых людей. Ведь она уже сейчас убеждена – она будет счастлива с Джоном рядом даже если она останется бездетной. Она согласна и на это, ведь когда любишь – готов на любые жертвы ради любимого, даже на самые большие. И если потребуется, если это будет нужно – она согласна оставить мечту о своём собственном ребёнке, она согласна забыть о своём этом желании. Потому что она знает – Джон примет и приёмного ребёнка, нескольких приёмных детей. Он не будет против. Он… такой.       Да, она многое знает, многое умеет. И в мирных направлениях деятельности и в военных. Но у неё… у неё никогда не было возможности проявить себя как женщину. Всегда и везде от неё чего-то ждали, что совершенно не учитывало то, что ей самой было нужно. Потому она и считала, что она служит. Не живёт, а именно служит. Руководит, командует, побуждает, заставляет, стреляет, режет, взрывает. Ей ясно и понятно, что это – тоже часть жизни разумного органика, часть жизни человека. Её и затачивали под деятельность, а не под ничегонеделание, она создана для дела. Она создана для успеха. Только вот она не кибер, она не киборг и она всё же человек. Хоть на двадцать процентов, но она – человек. И она не хочет теперь быть двадцать четыре часа в сутки, двенадцать часов в сутки, шесть часов в сутки только служащей, только офицером, только исполнителем приказов. Она очень хочет отложить в сторону броню, оружие, форму и сдаться своему любимому мужчине. Даже просто для того, чтобы он посмотрел на неё не как командир, не как офицер, не как руководитель, а именно как мужчина смотрит на понравившуюся ему женщину. Пусть он смотрит на неё с изрядным сексуальным желанием, пусть. Это – нормально. Потому что так смотрит на неё не всякий, не любой мужчина, а тот, кто ей, Миранде Лоусон нравится. Тот, кто ей дорог. Тот, кого она сама признала и избрала. Тот, кому она отдастся без всяких там предварительных условий и ограничений. Пусть он смотрит на неё, как на женщину. Пусть смотрит раздевающим взглядом. Пусть! Она будет рада, будет счастлива, будет довольна. Потому что уже сейчас она знает и понимает – Шепард сможет совершить настоящее чудо. Он сможет побудить её поверить в то, что она осталась обычным земным человеком. А все её сверхвозможности и сверхспособности на самом деле могут подождать. Подождать, пока смотрит на неё её мужчина.       Она вспомнила, в какие кричащие и цветастые, подчас слишком откровенные наряды ей приходилось облачаться, выполняя спецзадания «Цербера». В большинстве известных ныне учебников по разведке и вербовке записано примерно одно и то же: женщина способна повлиять на любого мужчину. Ну почти на любого. А она была не просто женщиной, она была женщиной, которую тренировали, воспитывали, обучали драконовскими средствами, способами и методами. И уж она-то хорошо знала, что такое власть женщины над мужчиной.       Только вот… только вот с Шепардом этот номер явно не пройдёт. Ибо он – не чета тем мужчинам, с которым Миранде приходилось «общаться» под самыми разными легендами и прикрытиями. Ни один из этих мужиков, которые пали жертвой женской привлекательности Миранды Лоусон и в подмётки не годился ни по потенциалу, ни по возможностям Шепарду. Так что с ним даже максимальная «упакованность» Миранды – и та не сработает. Старшая Лоусон понимала это слишком хорошо и остро. Да, всему виной здесь – загалактические возможности и загалактические способности Шепарда. Именно они не дадут ему возможности сдаться Миранде стандартным образом. Да и нестандартным тоже. Он всегда останется для Миранды целью. Навсегда останется для неё целью. И ей, соответственно, придётся очень постараться, чтобы остаться целью для Шепарда. Надолго остаться. В этом – залог их нормальных, многоуровневых, полных взаимоотношений. Не эрзаца под легендой и прикрытием, а именно долговременных взаимоотношений. Тем более, если эти взаимоотношения придётся строить в послевоенное, мирное время.       Ей станет привычно быть разной, ведь это так освежает эти взаимоотношения двоих, не даёт им закостенеть, стать рутинными. Почему-то Миранде вспомнилось в этот момент о том, что где-то на складах «Цербера» у неё хранится очень интересный вариант лёгкого бронескафандра. Совершенно не боевой, скорее, как ни странно, парадно-выходной. Бело-сине-чёрно-жёлтые вставки, разноцветные накладки, причудливые сочетания цветов. Нажав несколько клавиш на инструментроне, Миранда вызвала из памяти прибора нужный снимок. Да, это именно этот скафандр. В нём она совершенно не выглядит воином, скорее – механической куклой. Да, да, именно куклой. Сейчас, глядя на этот снимок, Миранда всё острее понимала, что большую часть своей сознательной, да и несознательной жизни она была именно такой вот куклой. Красивой, раскрашенной, обряженой и – обязанной действовать в угоду каким-то другим разумным, в угоду чужим интересам и потребностям. Наверное, потому ей сейчас хочется самой определять свою жизнь и принадлежать и зависеть от того разумного, которого она сама выбрала. Если таким разумным будет Шепард – она согласна быть для него послушной куклой. Пусть не круглосуточно, пусть не всегда, но быть послушной. Да, она умна, образована, развита, подготовлена, но она не собирается подавлять Шепарда всем этим великолепием. Ему это не нужно. Ей это не нужно. Ей нужно быть рядом с Шепардом просто потому… потому что надо ей быть рядом с ним. Только с ним. Это не определишь, не выскажешь обычными словами человеческого языка. Это надо понять. И она понимает. Наверное, Шепард тоже понимает. Он вполне способен это понять.       Миранда подумала о том, что как бы там ни было, Шепард и после войны не оставит армейскую, воинскую службу. Таким образом, он всегда будет на грани между чисто мирной жизнью и жизнью военнослужащего. Что-ж. В этом он и Миранда даже очень похожи. Ей тоже приходилось постоянно помнить об опасности и уж обращаться с оружием её учили с детства очень даже фундаментально. Так что здесь она в отличие, скажем, от той же Лиары, также рвущейся стать супругой Шепарда, может опередить многих женщин, ведь она не просто служила в армейских подразделениях «Цербера», она стала офицером, а затем – и старшим офицером, прекрасно знала не только кабинетно-штабную, но и полевую работу воина. Тем не менее, Миранда понимала и другое – Шепард считает только себя вправе рисковать. Да, он не запрещает своим близким подругам совершенствоваться в искусстве убивать и выживать, но предпочитает рисковать в одиночку, надёжно задвигая дорогих ему разумных себе за спину. В прямом и в переносном смысле.       Может быть, сложись ситуация по-иному, не активизируйся Жнецы настолько быстро, «Церберу» не пришлось бы прибегать к вооружённым методам и способам влияния на обстановку. Ведь именно в силу того, что церберовцы стали активно использовать боевое армейское, а не только гражданское вооружение, организацию, в которой пришлось оказаться Миранде и сочли, пусть чисто формально и весьма спорно террористической. Ну не готовы разумные к жизни в крайних ситуациях. Не готовы. Такова их психика, такова их биологическая природа. Серединка-на-половинку – приемлемо, шаг в сторону за эти пределы – уже проблема, выход – смерть. И всё же Миранда Лоусон была уверена – в случае необходимости она встанет рядом с Шепардом на линию вооружённого противостояния и не позволит себя задвинуть за спину. Она хочет быть равной ему, ну пусть примерно равной, она охотно позволит ему потешить его мужское самолюбие и чуть-чуть прикинется слабой, неумелой и боязливой. Но если ему будет действительно угрожать опасность… Что-ж, кому-то из тех, кто инициировал эту опасность, придётся познакомиться с боевым обличьем Миранды Лоусон. И понять всю свою дремучесть, тупость и глупость в последние секунды собственной жизни перед неизбежной гибелью.       Думая обо всём этом, Миранда, конечно же, наслаждалась, получала удовольствие, отдыхала душой. «Мысли правят телом» – эту максиму она знала с детства. И, повзрослев, поняла, что она, эта максима, правильна. Тем не менее, она не могла позволить себе вот так просто витать в облаках и мечтать о несбыточном. Она приучила себя с ранней юности всегда помнить о власти реальности над идеалами. И потому вот сейчас, когда она ощутила, что уж слишком впадает в идеализацию и теряет твёрдую почву в оценках, она одёрнула себя. Почему, собственно, она настолько уверена, что Шепард примет её? Почему она настолько уверена, что он допустит её в свой внутренний, особо охраняемый им круг? Она для него никто, так, просто знакомая. Ну помог он ей один раз, но это ведь не означает, что он будет помогать ей много-много раз, раз за разом. Тем более, он прекрасно знает о её жизни, о её судьбе. Знает, что она пошла в «Цербер» сознательно. И сознательно осталась в нём. Осталась надолго. И церберовцев он ненавидит такой ненавистью, которая практически оставляет ей, Миранде Лоусон, слишком мало шансов на то, что он забудет о том, что она – старший офицер того самого «Цербера». Со всеми приложениями в виде, например, участия Миранды в операциях, мало подходящих под что-либо другое, кроме определения «террористические». А она тут размечталась… Что он и поможет быть ей счастливой и даже поможет ей забеременеть и родить. А если он просто не даст ей ни первого, ни второго? Сможет ли она остаться рядом с ним надолго? Тоже ведь хороший экзамен на прочность и на честность. Нет, вряд ли она выдержит этот экзамен с высшим результатом. Скорее всего, ей придётся удовольствоваться малым. Ей придётся…       Она подошла к столу, оперлась о столешницу руками. Почувствовала, как уголки губ опустились, брови поднялись и глаза приобрели «жёсткий» взгляд. Обретшие полноту губы сжались. Ей придётся удовольствоваться малым. Скорее всего, она будет арестована и заключена в тюрьму. Где проведёт долгие годы до тех пор, пока… Пока в ней, в её существованнии не исчезнет нужда. Она – не человек. Она не создана как человек, она не рождена как человек, она не рождена женщиной. У неё нет матери – ни биологической, ни приёмной. И, кажется, теперь у неё нет даже отца. Никакого. Сложно назвать отцом того органика, который тебя использует. Только использует. Только требует и только заставляет. Сложно. Это – не отец. Это даже не руководитель, это даже не командир. Даже рабовладелец и феодал больше заботились о своих рабах и о крепостных, чем старший Лоусон заботился о ней, его старшей дочери.       В такие минуты Миранда ненавидела своё физическое, интеллектуальное и телесное совершенство. Ну была бы она дурнушкой, была бы глупышкой… Может быть, ей было бы легче и спокойней жить. Но ей ведь не дали даже выбрать свою собственную жизнь. Её всё это время вели, как корову на верёвочке. Куда верёвочка потянет – туда и Миранда пойдёт. Противно. Глупо. И больно. Особенно в такие вот минуты, когда, казалось бы, можно поверить, что жизнь прекрасна. Какая жизнь? Жизнь получеловека? Ведь в «Цербер» и набирали-то далеко не всех людей, а прежде всего брали тех, кто не вписывался в стандарты обычного человеческого общества. Не было бы этого фильтра – не смогла бы Миранда Лоусон спастись от своего отца внутри «Цербера». А потом выяснилось, что и необычные «настройки» старшего Лоусона тоже выгодны, ценны, нужны «Церберу». И теперь Миранду, да и Ориану тоже от ещё больших неприятностей спасает только принцип организации «Цербера», делящий структуру на независимые, ну пусть относительно независимые, в значительной степени изолированные части. «Так называемый отец» работает в одной ячейке, а она – в другой. И хорошо, что они живут и работают в разных ячейках. Неизвестно ещё, как бы выдержала Миранда постоянные визиты отца. А в том, что она бы вынуждена была терпеть эти визиты постоянно – теперь-то она в этом не сомневалась.       С трудом сбросив с себя оцепенение, Миранда заставила себя отлипнуть от столешницы, выпрямиться. Да, старший Лоусон теперь тоже – сотрудник Цербера. И он тоже кое-что делает, чтобы пытаться и дальше управлять и Мирандой и её жизнью. Только вот сама Миранда больше этого не потерпит. Взгляд старшей Лоусон скользнул по платьям, видневшимся в открытом шкафу. Нет, надо сменить настроение. Надо. Иначе будет легче уйти из жизни.       Она подошла к шкафу, разделась, сменила бельё, потом сняла с «плечиков» обычное чёрное обтягивающее платье, пошарила внизу, достала обычные туфли, надела их. Взглянула на себя в небольшое зеркало, расчесала волосы, крутнулась, поправила платье, устраняя складки и морщинки, прошла к пуфику, села. Нет, всё же это неправильно. – подумала она. – Такая война, Жнецы далеко ещё не побеждены, а я тут впадаю в идеализм и начинаю верить, что спасусь в руках Шепарда от всех и любых неприятностей?! Так не бывает. Не бы-ва-ет!       И тут же одёрнула себя – всё бывает. Всё, что ты, Миранда, захочешь – будет. Потому что ты этого захочешь. Потому что ты не хочешь становиться хаском. Вспомни, Жнецы обращают азари в баньши. Теперь уже всех. Ты видела и ты знаешь прекрасно, что это такое – эти баньши. И ты знаешь, что людей тоже Жнецы обращают в хасков. Лишают их индивидуальности, лишают пола. Даже внешних признаков пола. Ты сама боишься того, что станешь хаском, что у тебя от человека сохранится только шкура, то есть кожа то есть кожура. Как бы там ни было, ты видела, кто такие эти новые хаски – бывшие обычные служащие «Цербера». Ты видела и ты знаешь, что тоже можешь стать такой. По многим причинам. Да, ты этого сама не захочешь, но ты также прекрасно знаешь, что загнанный в угол хаск – Призрак-Харпер не будет интересоваться твоим согласием. Ты не всесильна, Миранда. И ты хочешь изменить свою жизнь настолько круто именно в том числе и потому, что ты знаешь, понимаешь, чувствуешь, ощущаешь, что ты не всесильна. А сейчас как раз время, которое действует в интересах всесильных. Да, да, Миранда! Тех самых всесильных Жнецов, тридцать раз по самым скромным оценкам посещавших в прошлом нашу Галактику и уложивших в пасту миллиарды разумных органиков. Уложивших их в пасту, этих органиков. С гарантией уложивших. Если уж мы ничего не знаем о протеанах, то об их предшественниках – иннусанонцах мы, нынешние насельники Галактики, знаем ещё меньше. И ты понимаешь, Миранда, что даже Харпер-Призрак, магнат, способный повелевать миллиардами кредитов – не всесилен перед лицом Жнецов. Ты банально хочешь выжить, Миранда, но вот вопрос – выживешь ли ты. Ты желаешь убежать к Шепарду, войти в его ближний круг. А если он тебя не примет? Если он тебя прикажет убить за все твои, скажем прямо, преступления, совершённые именно тогда… Да, да, именно тогда, когда ты постепенно становилась офицером, а затем – старшим офицером «Цербера». Так уж заведено в этом подлунном мире, что то, что одним кажется белым, другим может показаться с неменьшим успехом чёрным.       Ты готова, Миранда, пойти на третий вариант? Сама убить себя? Да, ты сейчас оделась не в форму «Цербера», ты уже инстинктивно сторонишься её, да, ты понимаешь, что ты будешь носить её очень долго, как минимум – несколько долгих, ох, долгих месяцев. А действительно, Миранда, готова ли ты убить себя? Вот так просто взять один из своих пистолетов, зарядить и застрелить себя саму? Ведь ты гору времени и гору ресурсов раз за разом тратила на то, чтобы поддержать своё тело в предельно близком к идеалу состоянии. Ты знаешь, что получив волей «так называемого отца» роскошное женское тело, ты не имеешь ни возможности, ни, что уж там темнить и выдавать желаемое за действительное, любого мыслимого права действительно реализоваться как женщина. Да, ты имеешь внешне и даже внутренне всё необходимое, чтобы зачать и выносить ребёнка, но в этом механизме у тебя присутствует глобальный сбой. Глобальный в масштабах твоего тела, Миранда. Этот сбой мешает тебе стать матерью, стать полноценной женщиной. Ты до сих пор, Миранда, фактически – девушка. А скоро превратишься в старую деву. Есть у людей, у землян, такое вот малоприятное определение-ярлык. И к тебе оно в полной мере будет применимо, Миранда. Ты ведь и к Шепарду хочешь убежать не потому, что действительно, бескорыстно и честно полюбила его. Ты хочешь просто за его счёт, за счёт его влияния, пусть и определяемого его внегалактическими возможностями, обрести материнское счастье, женское счастье. И только! А как только ты обретёшь ребёнка от Шепарда, ты вполне предсказуемо сможешь и помахать ему ручкой, твоему когда-то любимому и настолько необходимому Шепарду. Ты добилась от него всего, что хотела, а хотела ты от него слишком малого. Только ощутить себя женщиной, только выносить и родить ребёнка. Ты ведь согласна только на одного, даже на одного ребёнка, Миранда. А что ты дала ему, Шепарду, Миранда? Ничего. По меньшей мере его первая жена – Светлана Стрельцова была с Шепардом честна и далеко не сразу они перешли к «постельным вариантам». По меньшей мере его вторая жена – Аликс была с Шепардом честна и далеко не сразу поставила вопрос о свадьбе и о детях. А ты? А ты будешь ломиться по головам и по трупам к Шепарду только потому, что в данном случае только он сможет снять с тебя эту блокировку, обрекающую тебя, Миранда, на бездетность. И что потом? Ты, искусственно созданная женщина. А кем будет твой ребёнок? Твой ребёнок от Шепарда, кем он будет, Миранда? Да, твой сын или дочь – пол здесь не важен. Кем он будет? Ведь окружающим, любопытным окружающим интересно будет не только то, кто отец ребёнка, а прежде всего интересно будет – кто его мать. Ты уверена, что Шепарду будет приятно знать самому и будет приятно быть вынужденным при необходимости сказать собеседнику о том, что его жена, третья жена – бывший старший офицер «Цербера»?       Миранда прокручивала этот внутренний разговор и мрачнела. Она понимала, что замахнулась на слишком многое и в то же время чувствовала, что остановиться и тем более отступить – уже не сможет. Что же касается ответа на главный вопрос – готова ли она убить себя, то… Она, пожалуй, может ответить на него положительно. Да, она готова убить себя. Вот так взять и застрелить себя из собственного пистолета. Ей уже приходилось в ходе спецопераций вставать вот так на грань ухода из жизни по собственному выбору, по собственной воле. Приходилось, потому что так требовали от неё обстоятельства. И она всегда знала, помнила, ощущала, что смерть всегда рядом с ней. Руку протяни – и вот она, костлявая. А тело… Так разве обязательно стрелять? Разве обязательно колоть себя ножом? Для этого достаточно просто взять и принять одну таблеточку. Или порошочек. Или просто… приказать себе умереть. К сожалению, её и такому обучили. Ведь никто и никогда из тех, с кем она контактировала всю свою - в общем-то и не такую уж длинную - жизнь, не видел в ней полноценного человека. Специфика. Так что она вполне готова покончить жизнь самоубийством. Готова уйти из жизни самостоятельно. Пусть потом копаются в её теле, в её потрохах. В первый раз что ли?       Она ведь, в сущности никогда и не была полноценным человеком. В отличие, к примеру, от той же Светланы Стрельцовой. В теле Миранды количество имплантатов зашкаливает за любые мыслимые нормы. Но ведь саму Миранду никто не спрашивал, нужны ли все эти имплантаты ей самой? Ставили про запас, на всякий случай, потому что так кому-то из умников-разумников показалось нужным. А уж уболтать руководство умники-разумники всегда умели. Иначе им просто не выжить, ведь они же обычно бедны как церковные мыши и нуждаются в инвестициях, в грантах, в дотациях, проще говоря – в финансировании. Может быть у неё и почти что самый современный и навороченный в «Цербере» инструментрон, который она с лёгкостью может носить и на правой и на левой руке, но кто из церберовцев досконально знает о том, что стоит Миранде общение с этим инструментроном. Мало кто из церберовцев понимает, что инструментрон этот не только многое даёт Миранде, он с неё и спрашивает по всей строгости. Во многих смыслах. Она не чувствует себя с ним комфортно и нормально, бывает, что он её сковывает и ограничивает. Но никто из техников и пальцем не пошевелил, чтобы избавить этот инструментрон хотя бы от тех особенностей, которые очень напрягают саму Миранду. Техники отделываются стандартной фразой: «Приказ руководства». Ясно, какого руководства. Призрака-Харпера, конечно же. А с ним, с хаском… вообще говорить на такие темы – бесполезно.       Теперь Миранда вспоминала очень многие моменты своей работы в «Цербере», на которые раньше не обращала внимание. Наверное, она слишком часто была просто куклой, просто марионеткой. Хотя старательно воображала себе, заставляла себя думать, что она совершенна, что она сильна, что она самодостаточна. А на самом деле ею просто беззастенчиво пользовались, её использовали, а если не её саму – то прежде всего её, вколоченные многочасовыми страданиями и болью возможности и способности. А когда потребность и нужда в её способностях и возможностях исчезала – её охотно считали неполноценной, странной, необычной. Прямо экспонатом какой-нибудь кунсткамеры. И здесь не могла помочь защититься от такого восприятия и такого отношения ни форма, ни осанка, ни походка, ни выражение лица. Ничего. Потому что если разумным что-либо придёт в голову, особенно такое… То вряд ли это можно будет изъять из голов этих самых разумных легко и просто.       Теперь она знала, особенно остро и чётко знала, что её практически постоянно использовали. Использовали так, как считали возможным они – не она. Они – это прежде всего Харпер и его скрытые во тьме коллеги – руководители других секторов «Цербера». Они – это Жнецы, их приспешники и сообщники. Как же быстро Харпер сдался… А если сдался он – то он, конечно же, сдаст и всех остальных. Сказали же древние мудрецы: «Идущий в ад ищет попутчиков». Вот и Харпер потянет за собой многих. Самых ценных, самых лучших. Всегда так было, так есть и так будет. Но как же не хочется самой гибнуть, понимая всё это!       Она почувствовала, как изменилось выражение её лица. Ей вдруг захотелось снова одеть офицерский комбинезон, она не чувствовала теперь себя комфортно в этом обычном платье. Но самое главное – ей не нравилось то, что произошло с её лицом. И она долго, несколько минут, а это для неё очень много и очень долго, не могла понять, не желая сразу искать взглядом ближайшее зеркало или хотя бы какую-нибудь отражающую поверхность, что же такое произошло у неё с лицом. И только потом, спустя ещё несколько показавшихся ей поистине бесконечными минут она поняла – один глаз у неё вдруг уменьшился в размерах и отступил, ушёл внутрь глазницы. Если бы она взглянула на себя сейчас в зеркало, она бы увидела, насколько различаются её глаза. Такое не могло быть просто случайностью, ведь она точно и полно знала, что во-первых, случайностей не бывает, а во-вторых, любая случайность – это всего лишь непозданная закономерность.       Значит, она может подурнеть внешне и ей будет… Ей будет всё равно. Да, умники-разумники могут встать на дыбы и попытаться сделать всё, чтобы вернуть строптивой Миранде прежний почти идеальный внешний вид. Попытаться. Но теперь ей и самой не хочется быть идеальной. Для кого? Для них? Для Харпера и его коллег, скрытых во мраке? Нет, для них она не хочет быть идеальной. А для себя самой она всегда нормальна и всегда привычна и приемлема. Ведь это же – она сама для себя. Не для других – для себя.       Возможно, у неё почти всегда был план. А теперь? Теперь она теряется в этом разнообразии планов, в их многочисленности. Теряется непривычно для себя. Неприлично для самой себя теряется. Надёжно теряется и понимает ведь, что теряется. Теперь она даже не знает, какой из этих планов поможет ей выжить. Просто выжить. Без бегства к Шепарду.       Она ещё больше выпрямилась, прошлась по комнатке. Чёрт, да ведь она идёт сейчас по комнате так, словно на ней не гражданское платье, а обтягивающий церберовский офицерский комбинезон. Она теряет контроль. Она теряет управление. Она выходит за самой ею установленные жёсткие рамки. Она начинает волноваться и нервничать больше обычного. Намного больше. И соглядатаи этого не зевнут. Доложат Призраку. Кратко так доложат. Он, возможно, рубить сплеча не будет, но копить на неё компромат – будет. Обязательно будет.       Миранда, забыв о том, какое на ней надето платье, шагала по комнате кругами. Ей уже было всё равно, в какое платье она обрядилась. Она едва заставляла себя держать руки прямыми, расслабленными и раз за разом снимать с них нервное и мышечное напряжение. Мисс Совершенство, «Снежная Королева». Как же много в нас, разумных органиках, неискреннего, наносного, временного. – думала старшая Лоусон, наматывая круг за кругом. – Может быть действительно мы здесь – временно, в этом мире. Может быть, действительно, наша основная форма существования – полевая? Душа, дух, бесплотность? Тогда почему мы так боимся Жнецов, почему тогда мы так боимся смерти, ведь это – всего лишь переход. Может быть – освобождение. От телесных оков, от всяческих связанных с физическим телом условностей.       Нас страшит собственное умирание, собственная смерть, нас страшит гибель родных, друзей, знакомых. Нас страшит разрушение привычной среды обитания. Физической среды обитания, тесно связанной с тем, что мы называем аурой, духом мест. Мы плачем, мы рыдаем, мы кричим, забывая о приличиях, потому что… Потому что нам больно, горько, обидно, непривычно. И мы всё острее понимаем, что здесь мы… временно. И сейчас, когда нас жмут Жнецы, жмут, следует признать, привычно, добротно, заученно, мы снова пытаемся выжить. Пытаемся сохраниться. Но действительно ли мы сохранимся прежними, пройдя через такую войну? Это ведь не межрасовый конфликт, это – межгалактический конфликт с участием внегалактической по отношению к нам, разумным органикам, силы.       Я видела Шепарда. Я была рядом с ним. Я чувствовала его. И я знала, что он – страдает. Потому что… Потому что если он проявится в своём настоящем потенциале… Его не поймут. И это – ещё очень мягко сказано. Если уж Жнецов замалчивали тысячелетия подряд… То Шепарду тем более нельзя раскрываться. Раскрываться полностью. А ведь ему хочется, ему необходимо понять, кто он… Потому, наверное, он, в том числе и сошёлся со Стрельцовой, а затем – с Аликс. Две противоположности, две крайности. А потом, неожиданно для него самого, в Шепарда стали влюбляться другие разумные. В первую очередь – женщины. Даже я не удержалась, - горко вздохнула Миранда, - А ему нужно, чтобы в него влюблялись и на него вешались, на него возлагали надежды? Нет, наверное не нужно. Ему просто нужно, чтобы ему дали прожить жизнь. А от него постоянно ждут превозмогания, ждут подвигов, ждут славы, ждут достижений. От таких сильных, мощных людей всегда менее сильные и менее мощные люди, а теперь уже, в эпоху Большого космоса, и не только люди - ждут… И их не интересует, что хочет Шепард. Их не интересует, что хочет он. Он пытается хоть как-то соответствовать ожиданиям всех этих разумных, не желающих самостоятельно напрягаться и превозмогать. Пытается сродниться с этой ролью и тоже перестаёт жить нормальной жизнью. Он постоянно работает, постоянно служит, постоянно решает вопросы, проблемы, разруливает ситуации – где-то словом, где-то кулаком, где-то оружием. А остальные… остальные пытаются спрятаться за ним. Не отодвигаются им самим ему за спину, а сами отодвигаются на задний план, оставляя его – впереди.       Я-то ещё могу поплакать, поистерить, всё же я выгляжу как обычная земная женщина, пусть и очень внешне, да и не только внешне – развитая и совершенная. А он? А Шепард лишён этого права и этой возможности. Разведка «Цербера» раз за разом докладывает, что он даже наедине сам с собой не расслабляется. За последние месяцы он не расслаблялся дольше чем на несколько минут. Да и тогда он не расслаблялся полностью. Шепард не расслабляется, а ведь он в большей степени человек, чем я. В нём нет такого количества компенсирующих и стабилизирующих имплантатов, он не биотик, он рождён от обычной женщины и от обычного мужчины – это доказано со стопроцентной точностью.       Да, я помню, что он – сирота. Но у него – нормальная, пусть и несколько необычная семья. Он – отец двух детей-землян. Можно спорить, конечно, насчёт того, отец ли он двух киборгов, но ведь в конце концов – это только представление о том, что должно мешает согласиться с тем, что да, он действительно отец этих двух киборгов. Хотя бы потому, что в них – очень многое от него. Личностных качеств – в первую очередь. По информации разведки «Цербера» во время спасения королевы рахни, второй королевы рахни, Зара и Лекси, отосланные Шепардом с отрядом, прикрывающим выходившую на поверхность планеты королеву, сделали всё, чтобы во-первых, обезопасить путь этого отряда, а во-вторых, вернуться к заслону и принять участие в полном и окончательном уничтожении преследователей. Разве это не доказывает, что Зара и Лекси – его дочери. Он бы поступил точно так же. И они поступили именно так, как поступил бы он.       Да, я не сомневаюсь и потому не буду спорить, что он счастлив. Сейчас, когда Светлана выкармливает детей грудным молоком, он не расслабляется, он не отдыхает, он не снимает с себя напряжение и не снимает с себя свой психококон. Он бережёт Светлану и бережёт детей. Потому он не показывает им свою слабость и не требует от Светланы, чтобы она обеспечивала и восстанавливала его. А потом… потом, когда дети повзрослеют, Светлана, я в этом просто убеждена – всё вернёт ему. Она окружит его заботой, окружит вниманием. Даже сейчас она уделяет ему немало внимания и заботы, даже сейчас, когда дети слишком малы и слишком зависят в первую очередь от неё. А потом… Потом она будет жить ради Джона. Потому что она любит его. Любит по-настоящему. Даже Аликс, Зара, Лекси могут неделями и месяцами не быть с Джоном и Светланой рядом, всё же они – киборги, машины. Это не поставит под удар их единство, но всё же важно быть рядом с любимым человеком. Помогать ему, поддерживать его, защищать его.       Времена меняются или остаются прежними и теперь, вполне вероятно, после победы нам, разумным органикам, придётся в который раз делить галактику с теперь уже двумя синтетическими разумными расами. Делить в мирном смысле этого слова, а не заниматься разделом территорий и имущества с помощью вооружённых, дипломатических, политических, экономических и иных конфликтов. Может быть тогда, на разумных, подобных мне, будут смотреть с меньшим страхом, отвращением, опасением. Ведь я же не несу прямой угрозы только потому, что могу учитывать больше нюансов обстановки и окружающего мира, соответственно – более успешно и эффективно действовать. Большинство разумных может быть не менее красивы внешне и телесно, чем я, большинство разумных могут быть не менее умны, чем я и развиты не меньше, чем я, интеллектуально. Просто… Просто надо немного больше напрягаться. Напрягаться и преодолевать. Так что Жнецы, в том числе, хороший повод и хороший стимул понапрягаться для того… для того, чтобы выжить. Чтобы получить время и возможность проявить свои дремлющие возможности, дремлющие позитивные, положительные качества. Только победа над Жнецами даст возможность обитателям галактики реализовать перспективу. Личную, общественную, всеобщую.       Миранда грустно посмотрела на свой портрет. Странный портрет. Необычный портрет. Строгий тёмный комбинезон со знаком «Цербера» и – модельная причёска и явно не повседневный, выходной, может быть даже – вечерний – макияж. Для неё этот портрет не был странным – она любила вот такие вот портреты с изюминкой, с изрядной долей необычности. А вот для многих церберовцев он действительно был слишком необычным, странным, резко выбивающимся из привычных рамок и стандартов восприятия. Сейчас, когда она смотрела на этот портрет, внутри её зарождалась дополнительная, острая уверенность в том, что рамки «Цербера» теперь для неё узки. Ещё не слишком обременительны, но уже – узки. Тем более – рамки «Цербера», продавшегося Жнецам, обречённого исчезнуть и как организация, и как совокупность разумных, которые в этой организации жили, работали, служили, существовали. Она понимала, что этот портрет теперь, в эти минуты со всей определённостью показывает ей – она станет лучше, если «Цербер» останется позади. И ей, Миранде Лоусон, теперь надо выжить, чтобы «Цербер» стал историей. А он станет историей, если историей станут Жнецы.       Она смутно понимала, что рассуждает слишком уж о многих вещах. Слишком о многих. Не одновременно, конечно, может быть, где-то даже и очень последовательно, но рассуждает явно непривычно. Ведь она считает, что она влюблена в Шепарда и в то же время готова доказать себе самой, что нисколечки не влюблена, а просто пытается решить за его счёт свои проблемы. Она хочет покинуть «Цербер» вот прямо сейчас немедленно и понимает в то же время, что никто, в первую очередь – тот же Шепард не поверит, что она, старший офицер «Цербера» вдруг вот так сразу перестала быть верной идеалам, самой идее этой организации. Она хочет пробиться в ближний круг к Шепарду, чтобы в конечном итоге забеременеть от него и понимает, что это малореальный, а главное – малоестественный путь развития событий, что это – не решение проблемы. Шепарду она не нужна ни в каком виде, потому что она прежде всего – офицер «Цербера», а он церберовцев ненавидит. И тем более она не нужна ему как кандидат в супруги. У него есть уже две любимые жены и, судя по всему, он не нуждается пока в третьей. И без Миранды Лоусон у него гораздо более лучших и, главное, нормативных кандидатур – море. Та же Лиара или Бенезия или Тали. Если потребуется – его женой вполне может стать Ария. Она ведь не разлюбила Шепарда, нет, не разлюбила.       Миранда, прокручивая «стенограмму» своих размышлений и суждений, понимала, что всё это – следствие её пути. Её приучали мыслить полумашинно, чётко, полно, многоаспектно, многовариантно. И потому она с лёгкостью, недоступной многим другим органикам, способна просчитывать крайности и срединные варианты и не истощаться при этом ни физически, ни интеллектуально, ни морально. Она пришла в «Цербер» и начала не с боевых, оперативных частей, а именно с научных. Там она стала своей и только потом, пройдя доподготовку, очень, кстати, длительную и серьёзную, получила право на оперативную выездную работу и смогла перейти в боевые и оперативные подразделения. Никто её, конечно, не лишил права заниматься наукой, наоборот, в «Цербере» всё это поощрялось, там всё же верили в своих сотрудников, даже не особо и доверяя этим сотрудникам, в них всё же верили. И потому давали возможность поддерживать форму, заниматься привычными делами столько, сколько было возможно и необходимо самим сотрудникам.       Нельзя сказать, что вот она, Миранда Лоусон, не вылезала месяцами из офицерских и научных комбинезонов. Вылезала и не раз. Облачалась в эксклюзивные наряды, делавшие её красавицей, подчёркивавшие её женственность, все преимущества и свойства её пола. И кому какая разница была, что она не может забеременеть? Она была внешне женщиной, она вела себя как женщина, она при случае спала с «клиентами», а потом… потом, если необходимо, она этих «клиентов» допрашивала и убивала. Всё это было. Так что в «Цербере» работали, жили и служили не законченные солдафоны, не знающие ничего лучше военной или полувоенной формы и камуфляжа.       Были, конечно, эпизоды, когда приходилось работать с «клиентами» уже в расположении баз «Цербера». Тогда уже Миранда не стеснялась носить комбинезоны со знаками организации, ведь «клиенты» были лишены любой возможности бежать. Об этом церберовцы заботились в первую очередь и обеспечивали немобильность «клиентов» очень надёжно. Тогда, бывало, одна улыбка Миранды – сама бы она поостереглась называть её улыбкой – скорее уж усмешка или ухмылка – действовали на «клиентов» весьма тонизирующе. Взгляд холодных мирандиных глаз, был способен разговорить, казалось бы, навеки онемевшего. А руки, привычно сложенные под грудью, самим своим видом говорили «клиентам» о крайней нежелательности сделать что-либо такое, чтобы эти руки вплотную занялись их, «клиентов» телами.       Были «клиенты», не требовавшие непременно применения по отношению к ним мер физического воздействия. С ними, бывало, сама Миранда общалась чисто словесно и получала при этом определённое удовольствие и даже удовлетворение. Даже если «клиент» во избежание всяческих эксцессов был накрепко прикреплён к топчану или к креслу, это ведь ему не мешало разговаривать, не правда ли? Вот Миранда с ними и говорила. Часами, а бывало – и сутками. Надо было снять информацию с «клиента», обойдясь без спецметодов и спецсредств – она это и делала. У большинства «клиентов», кстати, не возникало желания сопротивляться – Миранда своё дело знала.       Она умела слушать и умела слышать. Часто «клиенты» через несколько минут начинали говорить практически непрерывно и Миранда тогда усаживалась на табурет или на стул и слушала, изредка кивала, но чаще слушала говорившего, впавшего в экстаз красноречия «клиента» сохраняя практически полную неподвижность. Единственное, что она делала почти всегда, организуя или участвуя в таком вот общении – облачалась непременно только в чёрный форменный комбинезон. Когда со знаками «Цербера», а когда – без них.       Она сама не понимала до конца, почему вдруг вспомнила такие вот эпизоды из своей практики. Наверное, ей просто захотелось убедиться в некоей стандартности жизни разумного органика, дополнительно убедиться в этой самой стандартности. Ведь и ей приходилось облачаться в ошеломительно красивое вечернее платье для того, чтобы в приватной обстановке нежно поворковать с «клиентом», раззадоренным её доступностью и открытостью. И она знала, что то же самое вечернее платье она может одеть и для совершенно другого – для того, чтобы произвести самое приятное и самое прекрасное впечатление на любимого ею мужчину, которого, она, конечно, не будет допрашивать, да и спрашивать особо не будет. Она просто будет с ним мило и приятно общаться без всяких там протоколов, сценариев и списков вопросов, на которые необходимо вот в самое ближайшее время получить ответы.       Ей подумалось о том, что она крайне редко снимала свой форменный комбинезон в присутствии какого-нибудь мужчины, конечно же, в первую очередь принадлежавшего к числу сотрудников «Цербера». Память услужливо подсказала ей, что дальше обнажения по пояс дело чаще всего не шло и этот мужчина не видел никогда её обнажённую грудь. Репутация у Миранды была настолько устойчивой, что даже те мужчины-сотрудники, кто видел её чёрный лифчик, молчали об этом и никогда не говорили об этом в своих неизбежных «мужских» разговорах. Да, они могли восторгаться её телом, но знали, что нельзя переступать некоторые пределы в этих восторгах – Миранда непременно об этом узнавала и находила возможность пояснить незадачливому рассказчику то, насколько он был неправ. Эффективно пояснить. Раз и навсегда пояснить.       Да, во время нескольких операций «Цербера» ей приходилось играть роль женщины «лёгкого поведения» и обнажаться прилюдно примерно так же. Что и говорить особо – работа была такая, тем более, что слетавшиеся на вид её обнажённого тела «клиенты» попадали не в её объятия, а в объятия других сотрудников «Цербера», которые, во-первых, были мужчинами, а во-вторых, не пылали никакой страстью по отношению к этим клиентам, кроме, разве что, страсти к скоростному обездвиживанию и упаковыванию этих «клиентов» в мешки для переноски. Её тело помогало ей, срабатывало как приманка, заставляло мужчин терять голову. А она… она просто работала, понимая, что это – далеко не главное в её жизни, а так – приложение. Они же не знали, что она не допустит никаких вольностей по отношению к себе, к своему телу, к своей личности. А что она привлекателна телесно – так об этом она знала всегда и знала, как использовать эту привлекательность.       Сейчас она знала, а точнее – понимала и была уверена в том, что с Шепардом такой номер не пройдёт. Он не купится на вид её роскошного полураздетого или, может быть, полуодетого тела. Странно, но тогда, когда она играла роль женщины «лёгкого поведения», она действительно только играла роль, но не чувствовала себя особо остро женщиной. Наверное, так пожелала её суть, ведь это была всё же роль, а не та реальность, которую бы признала Миранда важной и ценной для себя. Ей пришлось одному клиенту, особо упрямому и особо упорному «клиенту» послать свой снимок, выполненный на небольшом блюдце. Вот так, на доннышке, цветной снимок полуобнажённой Миранды с соответствующей призывной надписью. И она была уверена, что «клиент» клюнет. Так и случилось, а блюдце… Блюдце передали ей и теперь это блюдце было частью её небольшой коллекции. Как же странно много ролей могут играть одни и те же вещи. В разных обстоятельствах – разные роли и при этом вещи-то остаются неизменными, меняется только восприятие этих вещей разумными, меняется понимание взаимосвязей между этими вещами и обстоятельствами, в каких эти вещи были использованы. Достав из ящика комода это блюдце, Миранда несколько минут смотрела на него, остро и полно понимая, что Шепарду она не сможет передать это блюдце. Он не оценит такой её поступок положительно, не сочтёт его нормативным. Убрав блюдце в футляр, Миранда закрыла ящик комода и выпрямилась.       Чуть прогнувшись назад, она представила себе, что она, наконец-то, забеременела, что прошли уже восемь месяцев и она со всей определённостью ощущает, что очень скоро родит. И с удивлением отметила, что вот сейчас она смогла ебе представить это очень остро, полно и правильно. Более точно, чем по учебнику. Наверное, это не только её внутренняя суть обеспечила, но и простое желание. Без Шепарда это желание вряд ли осуществимо. Вряд ли в Галактике есть ещё какая-нибудь сила, способная снять с неё, Миранды Лоусон, проклятие бездетности. Ей всё острее казалось, что стоит хотя бы попытаться встретиться с Шепардом, сблизиться с ним. Хотя бы попытаться. Да, она не уверена, что её попытка увенчается успехом, она не идеалистка и понимает, что Шепард достаточно силён и опытен, чтобы не поддаться на её максимальные чары. Тем не менее, сейчас она уже ощущала, что без этой попытки, осуществлённой попытки, уже не будет считать свою жизнь полноценной.       Ей нужен был ребёнок. Ребёнок от Шепарда, а не от любого другого мужчины или от любого другого инопланетянина. Она прекрасно знала, что никогда не сможет забеременеть от турианца или от кварианца – другая, совершенно другая биология. Это – объективная реальность. И не желала беременеть ни от кого другого. Только от Шепарда. Если он откажет ей… Что-ж. Она останется бездетной. И бездетные женщины неплохо живут. Имеют семьи, приёмных детей, мужья их любят или, по меньшей мере, стремятся старательно делать вид, что любят, блюдя стандарты внешней нормативности взаимоотношений.       Сейчас она особо остро понимала, насколько далеко, глубоко и полно смотрел её «так называемый отец» в будущее. Заложив такие возможности и способности в ещё нерождённую Миранду, он запрограммировал действительно появление мощной и малоуязвимой для большинства вредных жизненных воздействий династии. Только вот, к счастью, просчитать всё он не смог. И Миранда сохранила за собой право выбора и право решать, что ей самой следует делать: стрелять на поражение или подчиняться. И то и другое она, благодаря полученной подготовке, умела делать хорошо.       Взглянув на часы, старшая Лоусон поняла, что ночь у неё получается бессонной. Переведя взгляд на иллюминатор-окно, Миранда отметила, что створка надёжно закрыта. Можно было бы, конечно, сейчас раздеться донага и лечь, как ей уже приходилось делать десятки раз. Она тогда ложилась на живот и думала. О многом думала. Не всегда ей удавалось вот так пролежать на животе достаточно долго, но это помогало ей думать быстро и интенсивно, а потом, просто засыпать. Сейчас вот так ложиться в постель ей не хотелось. И ускорять раздумья – тоже не хотелось. Ей сейчас хотелось ощутить на своём лице, на правой или на левой щеке руку Шепарда, его ладонь и услышать его тихое: «Нашёл тебя». Она не сомневалась, что почувствовав прикосновение его руки, она закроет глаза, мягко так закроет, выпивая, вживаясь в ощущения этих нескольких минут. Чтобы не потерять ни крупицы этих столь важных для неё ощущений, она удержит руку Шепарда своей рукой и ей будет всё равно, одета ли она в обычное платье или в изрядно надоевший ей, но ставший таким привычным, обычным, нормальным церберовский комбинезон. Потому что рядом с ней будет Шепард, потому что она услышит его слова, обращённые только к ней, исключительно к ней и сказанные так, как не говорят абы что. Да, возможно так никогда и не будет, но ведь помечтать-то она может?! Эти мечты и сейчас делали с ней настоящие чудеса – она ещё так никогда о многом, столь важном для себя самой, не думала, не вспоминала, не размышляла. Она так редко что-либо планировала сама для себя. Только для себя, ни для кого другого…       Она знала, что грешна. По-страшному грешна. Может быть, даже проклята. Кем, когда и за что – не важно. Но сейчас, когда Жнецы угрожают Земле, её родной планете в гораздо большей степени, чем раньше, она чувствовала, что должна сделать выбор. Ибо время этого выбора пришло. Да, она не рождена от женщины, она выращена и обладает нечеловеческими возможностями и способностями, да к тому же и выглядит как самая совершенная женщина прежде всего телесно. Она неприступна для мужчин, она способна ими командовать и заставлять их повиноваться – хоть поодиночке, хоть толпами. Но сейчас ей это не нужно. Ей сейчас нужно внимание и… понимание только одного, конкретного мужчины. Джона Шепарда. Ради него она готова измениться, готова бежать из «Цербера», готова скрываться, прятаться, уходить от бесконечных погонь, не знать ни секунды покоя. Ради него. Он, конечно, может, имеет полное право не понять её, не поверить ей. Но она должна хотя бы попытаться.       Какая-то её часть понимает, что то, что она пытается сделать – верх идиотизма и самонадеянности. Отслеживая своё внутреннее состояние, Миранда чувствовала, как бурлит её сущность, как резко повысилась активность гормонов. Может быть, она влюбилась в Шепарда?! Влюбилась безответно, глубоко, полно и безответно. Может быть, сейчас не время для такой любви, которая для неё может окончиться весьма плачевно – Шепард либо сам её пристрелит, либо даст пристрелить её своим сокомандникам?! Подумав об этом, Миранда решила, что он имеет право пристрелить её сам и имеет право приказать пристрелить её другим отрядовцам. Она не будет сопротивляться. Всё же смерть от его руки или от рук отрядовцев для неё – лучший выход, чем стать хаском от рук умников-разумников «Цербера». А сейчас она может стать хаском очень быстро – Призрак звереет, потому что на него давят его хозяева и властелины – Жнецы.       Она понимала, что не просто хочет погибнуть от руки Шепарда или от рук его сокомандников, она хочет вырваться за пределы, установленные «Цербером» и хотя бы попытаться понять, каково это – покинуть пределы опостылевшего «Цербера» и изведать что-то новое, необычное, но такое желанное и необходимое. Конечно, она будет работать в «Цербере», будет стремиться выжить. Хотя бы выжить. А там… Там она убеждена – Отряд займётся Призраком. А Призрак так или иначе будет держать Миранду рядом – ценными кадрами он не разбрасывается. И станция «Кронос», штабная, одна из нескольких штабных станций – баз «Цербера» будет атакована Отрядом.       Тогда её, Миранду Лоусон отрядовцы найдут. Не могут не найти – они умеют искать и умеют находить. Задержат, арестуют и, наверное, доставят к Шепарду, чтобы он, как Спектр Совета Цитадели, решил её судьбу. И он решит её судьбу. Прикажет расстрелять или заключить в тюрьму или выпотрошить её память. Она не будет сопротивляться. Жить хочется каждому разумному органику, даже ей, получеловеку, но… Если Шепард распорядится умертвить её – она примет его выбор. Наверное, она заслужила смерть. По совокупности совершённых ею поступков она заслужила смерть. Но приговор должен исходить от Шепарда.       Слишком мала вероятность того, что кто-то другой решит за Шепарда её судьбу. Миранде в эту вероятность не хотелось верить совсем, но верить приходилось – она никогда не была идеалисткой. Иногда она была просто прожжённой реалисткой и её слишком реалистичный взгляд на мир, слишком пронизанные высокоуровневым реализмом суждения пугали окружающих разумных весьма сильно.       Если ей сохранят жизнь, она снимет церберовский комбинезон. Снимет, чтобы никогда больше не одевать его. Всё равно, что ей потом предложат надеть – даже тюремный комбинезон заключённой Тюрьмы Спектров на Цитадели. Она не будет сопротивляться. Каждый отвечает за себя, за свои поступки. И она тоже готова ответить за свои. Просто так сложились обстоятельства, что Шепард и Отрядовцы ей не поверили. Имели полное право и все возможности не поверить ей. У неё был выбор, была возможность остаться в Отряде тогда, когда она спасла при поддержке Шепарда свою сестру – Ориану. Была у неё возможность остаться в Отряде, но она ею, этой возможностью, не воспользовалась. Наверное, тогда она ещё слишком доверяла, верила «Церберу», верила в его идеалы. А может быть, она просто испугалась, может быть, просто не поверила в то, что она станет частью Отряда. Ведь так просто и легко от простого признания «Цербера» террористической организацией перейти к активному преследованию всех и любых его сотрудников и в первую очередь – высокопоставленных.       Размышлять на тему о том, что будет, когда Жнецов не будет, а «Цербер» будет преследоваться как пособник этих полумашин – сложно даже для неё, привыкшей размышлять и не на такие тяжёлые темы. Но эта тема слишком для неё личная, потому Миранда и не может быть спокойной, отстранённой, безучастной.       Ей очень хочется уснуть рядом со спящим Шепардом. Даже без секса. Просто уснуть рядом, обнимая его. Устроив свою голову на его широкой груди и чувствуя его руки на своём теле. Просто уснуть, понять, что он хоть немного ей верит. Ей почему-то вот сейчас кажется, что тогда она сможет преодолеть проклятие бездетности, бесплодности своими собственными средствами. Главное, чтобы вот так, немного побыть рядом с Шепардом. Это ведь так мало и на самом деле – так много. Уснуть рядом с ним на несколько часов – всё равно, днём или ночью, вечером или утром. Но уснуть. Сон рядом с таким человеком, как была остро убеждена Миранда, уже сам по себе способен творить настоящие чудеса.              Миранда знала, что Шепард далеко не сразу допустит её к себе прямо и полностью. Не сразу он будет с ней спать, как это пристало делать двум взрослым разнополым людям. Людям ли?! Разведка «Цербера» исправно поставляла сведения о том, что Шепард тщательно маскирует свои внеземные, а точнее – загалактические возможности, подпитывая, усиливая, страхуя ими обычные возможности человека, пусть и такого сверхподготовленного, каким является спецназовец ВКС Альянса Систем, имеющий ранг «Эн-Семь». Миранде очень хотелось понять, какими же возможностями обладает в действительности Джон Шепард, что он такое, кто он такой с того момента, когда эти возможности активизировались. Она очень надеялась на то, что близкое пребывание с ним, рядом, в постели, поможет ей поточнее понять, осознать, классифицировать эти возможности. Она очень надеялась на то, что ей удастся углядеть многое поточнее, понять так, как невозможно понять, находясь на большем расстоянии, в другой, менее интимной обстановке.       Как и положено женщине, она очень надеялась на то, что Зов Пола сломает большую часть защитных, изолирующих механизмов Шепарда, а если не сломает, то хотя бы ослабит их, позволит ей, получеловеку Миранде Лоусон, пробиться сквозь ослабевшие заслоны внутрь сознания, внутрь сути Шепарда. Она знала, что Шепард не купится на большинство традиционных женских хитростей и уловок – в этом ему его загалактические возможности тоже окажут большую помощь. И всё же она чётко знала и понимала, что, в отличие от неё, Джон Шепард – обычный человек, мужчина, гораздо более близкий к среднестатистическому землянину, чем любой другой мужчина, прошедший через столь тесное общение с ней. Постельное общение. А может быть, она ошибается? Может быть, она выдаёт желаемое за действительное? Да, она понимает, прекрасно понимает, что до соития дело дойдёт далеко не сразу, Шепард – не так прост. Она понимает и всё же надеется. На что она надеется? Прежде всего на то, что она останется рядом с ним очень надолго. А если она останется рядом с ним очень надолго, то она уж точно постарается использовать это время с максимальной эффективностью. Зов Пола ей необходим, он тоже поможет ей преодолеть блокировку, обрести возможность и способность стать женщиной, матерью.       Мысли скачут, переплетаются. Трудно выдерживать последовательность. Строгую логику поддерживать в неизменности тоже очень трудно и сложно. Вот сейчас только что она думала о том, как она будет рядом с Шепардом в постели и ей вдруг привиделось, как она обнимает его, стоя на набережной в Лондоне, а над городом взрывается авдер-бомба. Это страшно, но в объятиях Шепарда Миранде почему-то кажется, что она переживёт этот момент. Да, возможно ей не суждено пережить последствия взрыва этой бомбы. Но, по меньшей мере, она умрёт в объятиях Шепарда, а не одна, не в объятиях какого-нибудь другого мужчины. Она понимает, что она не выживет, но даже несколько секунд рядом с Шепардом стоят того, чтобы прожить их максимально полно, без любой боязни за то, что потом, через несколько минут, с ней будет,. Она физически, вот сейчас физически чувствует, как Джон обнимает её, он видит этот взрыв, видит эту вспышку. Она знает об этом: он сможет это увидеть, ведь он обладает загалактическими способностями. Она прикрывает глаза, потому что блеск отсветов от вспышки слишком режет её глаза. Она опускает голову на грудь Шепарда, на пластик и ткань скафандровой оболочки, но сейчас она не замечает ни жёсткости, ни острых граней. Ей всё равно, ей ясно только одно – она рядом с Шепардом и она не хочет быть где-нибудь и с кем-нибудь ещё. Она хочет быть с Шепардом даже в эти страшные последние минуты своей жизни.       Она верит в то, что даже после вспышки, даже после того, как разум будет вопить об опасности, она всё равно проживёт ещё достаточно долго, потому что она будет рядом с Шепардом. Он не бросит её, он не оставит её. Да, возможно, он уйдёт, постарается уйти с открытого места куда-нибудь, где излучение не будет столь жестоким. И она, умирая, будет цепляться своими руками за его руку, прижиматься к нему, к его груди, слышать стук его сердца. Она будет слышать звук его сердца тогда, когда её сознание будет гаснуть, окончательно гаснуть, не в силах преодолеть последствия взрыва. Джон склонится над ней, лежащей на битом щебне, склонится, чтобы поцеловать её. Непременно в губы поцеловать. Возможно, принять её последний вздох.       Она никогда не была особенно религиозной, особенно набожной. Да, она во что-то такое высшее верила, но никогда не персонифицировала это что-то высшее уж особенно чётко. И ей сейчас хотелось верить, что Джон поцелует её, умирающую, уходящую за Грань. В этом поцелуе будет очень много. Много важного, ценного и нужного для неё. Этот поцелуй увенчает их взаимоотношения. Она согласна погибнуть рядом с ним. Даже если он выживет, она согласна погибнуть. Ведь он лучше, чем она, сильнее, чем она, мощнее, чем она. Она согласна умереть, чтобы он выжил. Как же это обычно, как же это привычно, как же это стандартно – желать умереть для того, чтобы тот, кто для тебя предельно дорог, выжил, остался жить.       Она понимает, что Джон – воин, что война для него – это работа. И она согласна помогать ему прежде всего воевать. Она не хочет быть хаском, она не хочет терять свою личность, утрачивать свою индивидуальность. И она знает, что она сможет выжить, сохраниться только рядом с Джоном, только помогая ему. Да, она не человек, точнее, можно сказать, что она – не полноценный человек, она - странный человек, субъект неизвестной природы в человеческом обличьи. Но она знает одно – она всё же сохранила в себе немало от обычного человека и хочет сохранить это немалое в целости, в неприкосновенности. И потому она будет воевать рядом с Джоном. Воевать не только против «Цербера», но и против Жнецов, ибо кому как не ей хорошо известно, что «Цербер» превратился в филиал Жнецов, он утратил самостоятельность, утратил самоценность, утратил автономность.       Мысли скачут. От мыслей о смерти рядом с Шепардом, Миранда переша к размышлениям об относительно мирной жизни рядом с Джоном. Да, она прекрасно понимает, что он и она – сильные, автономные личности. А раз так, значит конфликты между ними двоими – неизбежны. И она представляет себя в каюте рядом с ним. Они обсуждают какой-то важный вопрос, они явно не сошлись во мнениях и у них назревает словесный спор, который перерастёт в конфликт. Настолько серьёзный конфликт, что она, как всегда, уйдёт из каюты. Уйдёт, может быть, даже хлопнув дверью, хотя при современной автоматизации и механизации сделать этот «хлоп» дверью будет сложно. Если надо, конечно, она постарается хлопнуть дверью.       Постарается. А потом она десятки минут проведёт стоя где-нибудь, где её мало кто увидит, она будет стоять и думать о том, что же стало причиной конфликта, очередного, вне всяких сомнений конфликта. Таких конфликтов, уже сейчас убеждена Миранда, будет немало. И она неизменно будет уходить, чтобы подумать в одиночестве. О многом подумать. Она будет стоять, смотреть куда-то остановившимся взглядом и думать. Понимать, насколько же она и Джон – разные, помнить о том, что крайности – сходятся, а значит, она и Джон снова сойдутся и останутся рядом.       Может быть, случится так, что какая-нибудь мысль, пришедшая ей в голову во время этого уединённого обдумывания сути и содержания конфликта, заставит её посмотреть на ситуацию по-другому. И она поймёт, что Джон был прав. А она, вполне возможно, не права. И поймёт, что Джон в данном случае ей не был обязан уступать только на том основании, что она – женщина, а он – мужчина. В спорах не работает этот принцип. Когда-то давно она прочла на одном из земных сайтов, что деление на мужчин и женщин хорошо тогда, когда требуется сходить в туалет. Во всех остальных случаях это деление вредно. В спорах нет мужчин и нет женщин, есть личности, есть субъекты, есть оппоненты. Но мужчин и женщин там нет, потому что истина, правда не требуют признания половой идентификации того, кто сделает их, эту истину и правду, явными.       Она, осознав правоту Джона и свою собственную неправоту, замрёт, застынет, опасаясь упустить хотя бы частичку этого осознания, она будет смаковать это осознание, вгрызаясь, впиваясь в его содержимое. И она поймёт, что Джон был прав. Был прав, но не стал уж очень сильно давить на неё, дал ей возможность сохранить лицо, сохранить уважение к себе самой, дал возможность уйти, дал возможность подумать. Какая разница, ведь спор – это временное, а она хочет быть с Джоном постоянно рядом. Да, она прекрасно понимает, что, вполне возможно, рядом с Джоном будут Светлана, будет Аликс, может быть даже та азари молоденькая, едва перешагнувшая столетний рубеж тоже будет. Но ведь в отношениях двоих всегда важен прежде всего тот, кто сейчас рядом с тобой. Всех остальных разумных можно учитывать как фон. Да, учитывать, но воспринимать только в качестве окружения.       Она обязательно вернётся в каюту к Джону, в комнату к Джону, куда угодно вернётся, где будет он и Шепард, не улыбаясь и не смеясь, молча посмотрит на неё. Он такой, без работы не может и для него настольный инструментрон – привычный инструмент. Не менее привычный, чем скафандр и оружие. Он сядет в кресло и посмотрит на неё. Он поймёт, что она осознала свою временную, эпизодическую, ситуативную неправоту и не будет ничего говорить. А она подойдёт к нему и сядет на его колени. Сядет, потому что знает – сейчас именно так и надо поступить. Джон коснётся рукой её щеки, повернёт её лицо к себе, она посмотрит на него и утонет в его взгляде, а потом – в его глазах. Утонет. Ей не нужны будут слова, они бедны, слишком слабы и маломощны для того, чтобы выразить то, что смогут выразить только взгляды. Она будет сидеть на коленях у Джона и ей будет всё равно, абсолютно всё равно, сколько пройдёт времени. Может час, а может – сутки. Может быть – даже несколько суток.       Она знает о Джоне Шепарде многое, очень многое. Разведка у «Цербера» способна достать почти любую информацию, а аналитики и прогнозисты – докопаться до очень глубоко скрытой сути. И она знает, что Джон имеет обыкновение не спрашивать прямо женщину о том, хочет ли она от него детей. Он делает по-другому. Он просто обнимает женщину. По-особому обнимает. Так обнимает, что она сразу чувствует вопрос и задумывается над тем, что следует ей, именно ей одной ответить на этот вопрос. И Миранда хочет очень многое отдать, готова очень многое отдать за то, чтобы настал момент – и Джон задал ей этот вопрос. Самый важный для неё вопрос. Вопрос о детях. Будет ли он знать, что она бездетна или не будет – сейчас это не особо и важно. А вот то, что он спросит её о том, хочет ли она от него детей – это важно. Младшая Лоусон понимает, что Джон не будет форсировать ситуацию с детьми, не будет сразу переходить к мужским «приставаниям». И всё же Миранда понимает и другое – рано или поздно этот вопрос встанет. И Джон его обязательно так или иначе задаст. Задаст ей. Может быть поздно задаст, но очень хочется, чтобы он ей, Миранде Лоусон, задал этот вопрос как можно раньше. Задал так, как только он может задать. Безмолвно. Ненавязчиво. Ненасильственно. Спокойно. Оставляя ей Право Выбора, Право Решения. Право Ответа.       Она уже сейчас понимает, что как бы она остро, полно не хотела детей от Шепарда, не желала, не стремилась преодолеть свою бездетность, она всё равно будет раздумывать. Она будет стремиться уединиться и подумать. Подумать непременно в одиночестве, а если получится – то в почти полной тишине. Она будет думать, будет планировать, будет оценивать и себя и его и возможные варианты их совместного будущего. Будущего, в котором могут присутствовать, а могут и не присутствовать их общие с Джоном дети. Она будет знать, что она может и отказать. Молча отказать Джону. По самым разным причинам, которые ей и не придётся озвучивать и пояснять ему. Может отказать, хотя дети для неё – необходимы, нужны.       Потом она обязательно придёт к Джону и сделает так, чтобы они смогли вдвоём уединиться. Где угодно – на станции, на корабле, на базе, на планете, в машине. Где угодно, но уединиться. Древние и вечные игры двоих. Она знает, что Джон будет обнимать её. Обнимать по-особому. Так, как он не мог обнять её раньше. Потому что… Потому что она раньше не давала согласия на то, чтобы стать матерью его, Джона Шепарда детей. Потому что она не допускала его к себе очень близко.       Да, они найдут уединённый уголок. И он обнимет её, а она обнимет его. И что бы ни было вокруг, для неё будет существовать только он, а для него – она. Да, она помнит, знает о том, что он крайне занят, крайне востребован, но другой жизни у них всё равно не будет, значит, придётся сделать всё, чтобы в эти минуты их никто не смог побеспокоить. Их взгляды соединятся по-особому, между ними, может быть, проскочит видимая и невидимая искра, они будут целоваться, целоваться по-особому, не так, как раньше.       Она поманит его к себе. Жестом. И не только жестом. Взглядом, выражением лица, напряжением тела. Особым напряжением. Она привычно расстегнёт и полуснимет комбинезон. Она знает, что ему, Джону Шепарду, не нужна полная обнажённость женского тела. Сейчас, в самом начале – не нужна. Она потребуется потом, а пока она поманит его к себе и он будет медленно приближаться к ней. Почему медленно? Потому что он всегда знает о том, что женщина имеет права в любой момент отказаться от продолжения. И он будет давать ей, Миранде Лоусон, время и возможности для того, тобы она отказалась от продолжения. Без пояснений, без объяснения причин отказалась. Потому что это – её право.       Наверное, всё же, она отказываться не будет. Но и не будет спешить, ведь ей важен не только основной процесс, но и прелюдия. И потому она будет обниматься с Джоном, чувствуя его руки, его объятия своим обнажённым телом. Она обязательно снимет до пояса свой изрядно надоевший комбинезон. На котором, кстати, может уже и не быть знаков «Цербера». Она знает, что Шепард ненавидит «Цербер», но способен спокойно относиться к его знакам. Он вообще уравновешенный до невозможности. А рядом с ней он будет согласен игнорировать знаки «Цербера» на её комбинезоне, хотя она сделает всё, чтобы, вполне возможно, заранее раздобыть такой комбинезон, на котором этих знаков не будет. Просто для того, чтобы не напрягать Джона. И обязательно снимет комбинезон сначала до пояса. Играть – так играть. Ей эта игра нужна, ему эта игра нужна.       Они будут обниматься, они будут целоваться. Может быть – стоя, может быть – сидя, может быть – даже лёжа. Но будут. Жаркие обьятия, жаркие поцелуи. Ей это необходимо, ему это необходимо. Да, это игра, но без неё любовь теряет значительную часть красок, ощущений, аромата. Она будет ловить его взгляд, он будет ловить своими губами её губы и они будут обниматься и будут целоваться. Минуты, десятки минут. Столько, сколько им обоим будет нужно. Потому что им обоим будет важно, необходимо испить друг друга, понять, стоит ли доходить до Предела в этой Игре. Какими бы ни были жаркими поцелуи, какими бы ни были крепкими объятия, она будет знать, что в любой момент сможет отказаться от перехода к Пределу в этой древней игре двоих. Как бы ей ни хотелось детей от Шепарда, она будет знать, что она сможет прервать эту игру. И Джон не будет против прерывания, он поймёт её.       Она знает, что может в любой момент остановиться, но, скорее всего, ей останавливаться не захочется. Ей захочется проявить себя перед Шепардом полностью. Не по службе, когда она должна была выбивать из фигурантов информацию вот таким образом, потому что по-иному было бы сложно эту информацию получить, а по душе. Потому что Шепард – не инструмент для преодоления её бездетности, он ей интересен и ценен как личность. А потому она не допустит формализма, формальности в общении с Шепардом, когда дело дойдёт до этих игр. Она знает, что если она допустит такую фальшь, Джон прочтёт эту фальшь сразу и тогда уже не она, а он прервёт игру и откажется от продолжения. И Миранда знает, что ничто не поможет продолжить эту игру. Даже если она сорвёт с себя всю одежду и бельё, это тоже не поможет, даже если она встанет на колени – не поможет. Ничто не поможет, потому что Шепард не любит фальши и тем более, если эта фальшь проникла в такие уровни взаимоотношений.       Какая разница, кто будет сверху?! Какая разница! Всё равно это – игра. Необходимая, важная, но всё же игра. Да, в уединении, да, только тогда, когда кроме партнёра ты не видишь и не чувствуешь вот почти ничего. Эта игра необходима им обоим, но это – абсолютно серьёзная игра, с большими, сложными, неоднозначными перспективами. Она, Миранда Лоусон, тогда многое позволит Шепарду. Очень многое. Потому что он – достоин. Потому что он для неё – не средство, а цель. Так же, как и она для него – цель, а не средство. Не дети – цель, а взаимоотношения двоих. Двоих разумных, обладающих нестандартными, необычными для большинства людей, для большинства землян возможностями и способностями.       Она знает, что ей необязательно будет снимать лифчик. Для Джона это не имеет значения, поскольку он умеет любить и умеет хорошо относиться даже к полуодетой женщине. Да, она позволит ему сорвать с неё этот лифчик, а может быть – расстегнуть замок на спине и снять его. Нежно, осторожно, аккуратно. Она позволит Джону сделать это так, как он захочет – мягко или жёстко. Пусть он сам выберет, она ему это позволит.       Она знает, что он способен вспыхнуть за секунду. И потому охотно представляет себя стоящей перед ней. Он и она одеты в обычные комбинезоны, казалось бы простая встреча, простое общение, но – здесь всё может измениться и изменится, скорее всего, за секунды. За те несколько секунд, когда между ними в очередной раз проскочит искра. Та самая искра, в блеске которой она окажется на руках у Джона, обнимет его, поцелует, а он будет нежно и крепко держать её в своих сильных руках. Она будет смотреть в его глаза, а он будет смотреть в её глаза. Смотреть так, что весь окружающий интерьер вдруг расплывётся, станет предельно нерезким, куда-то уйдут окружающие навязчивые звуки, пропадёт даже неизбежный звуковой фон – любой, от гула механизмов и разговоров до выстрелов и взрывов.       Потом они окажутся вдвоём лежащими на каком-нибудь диване. И если даже не дойдёт до раздевания, то это уже будет важно, необходимо для них обоих. Потому что они снова будут только вдвоём, только наедине, будут вдвоём так, как мораль – и не только людская – допускает быть вдвоём двум разнополым людям. Как там у классиков? «Не говори никому о нашей любви. О ней должны знать только мы вдвоём». Она будет счастлива лежать на Джоне, обнимать его, вдыхать его уникальный запах, слышать биение его сердца. Наверное, он будет что-то очень тихо ей говорить. Что-то очень приятное. А если он ничего не будет ей говорить и будет просто молчать – всё равно она будет счастлива быть рядом с ним. Это будут, вне всяких сомнений, редкие минуты уединения. Невыразимо ёмкие и очень краткие, быстро уходящие в прошлое минуты. Она будет прикрывать глаза и стараться вобрать в себя всё содержимое, всё возможное содержимое этих минут. Минут высшего доверия, одного из самых высших уровней доверия.       Джон будет легонько и в то же время крепко придерживать её. Не удерживать насильно, а именно придерживать. Он всегда будет давать ей право выбора, зная изменчивую, казалось бы, внелогичную женскую натуру так, как это доступно только ему, человеку, обладающему внегалактическими способностями. Он будет рад видеть совершенные изгибы её тела, пусть даже и скрытые под тканью и пластиком комбинезона, но всё равно ясные и остро действующие на большинство мужчин. А она будет рада продемонстрировать ему себя даже так, в одежде, в обычной одежде, будет рада видеть, ощущать его заинтересованность, его восторг, его, может быть, обожание и обязательно – радость. Она будет рада доставить ему радость обладания ею. Недоступной Снежной Королевой Мирандой Лоусон.       Когда же придёт время прерваться, время расстаться, она обязательно, уходя, остановится в шаге от двери, обернётся всем телом к нему и Джон увидит её зовущий взгляд, её открытое только ему лицо, её полураскрытые в ожидании поцелуя губы, не скрывающие совершенной белизны умопомрачительно ровных и острых зубов. Она покажет ему, что всегда готова к продолжению древних игр двоих. Покажет, потому что знает – он должен знать, что она ему верит, доверяет, что она открыта для него.       Она знает, хорошо знает, что Джон выше ростом, чем она. Обычное дело для мужчины. И она будет рада смотреть на него чуточку снизу вверх, смотреть серьёзным, но одновременно – нежным и внимательным взглядом, Смотреть на него, чтобы понять его, понять, о чём он думает, что его волнует, беспокоит. Потому что она хочет быть не только рядом с ним, но и вместе с ним. Не только в постели, не только на отдыхе, но и на работе. Она хочет делить с ним всё, помогать ему и словом, и делом, и чувствами, и эмоциями. Она будет рада смотреть на него чуточку снизу вверх и она не будет испытывать при этом дискомфорта. Потому что она понимает его, хочет понимать и стремится понимать его. Он ей интересен. Он для неё важен, нужен, ценен. Очень надолго. На годы, может быть – на десятилетия. Она знает, что далеко не всегда всё будет просто, легко и беспроблемно. И потому чаще всего будет смотреть на него серьёзным, задумчивым взглядом, может быть, чуть искоса, но обязательно задумчиво и серьёзно. И в то же время – нежно. Потому что он, Джон Шепард, достоин её нежности. Нежности той личности, какую очень многие знают как непробиваемо холодную, заледеневшую Снежную Королеву.       Она будет рада поцеловать Джона. Непременно в губы, а не по-дружески, в щёку. Она поцелует его и будет знать, что он, может быть, обнимет её, так обнимет, что она почувствует, как он приподнимает её и теперь не он смотрит на неё сверху вниз, а она. Она смотрит на него сверху вниз и она обнимает и целует его. Целует в губы. Нежно, медленно, спокойно. И ей всё равно будет, кто и что вокруг. Для неё будет важен Джон. И она будет знать, что он рад, что он доволен, что он… удовлетворён.       Жизнь не всегда похожа на праздник и Джон сможет придти к ней не только тогда, когда он силён, мощен и всё у него получается и всё ему удаётся. Он может придти к ней обессиленным, разбитым, обозлённым, недовольным. Он придёт к ней, а она подойдёт к нему, посмотрит на него, очень многое поймёт и постарается сделать всё, чтобы ему стало легче. Постарается сделать так, как сможет только она. Не Светлана, не Аликс, не Лиара, а она, Миранда Лоусон. Она будет рада сопереживать, сочувствовать Шепарду. Она постарается придать ему сил, вернуть прежний уровень уверенности и спокойствия. Она сделает всё, чтобы он был всегда уверен – для него она всегда открыта, он может придти к ней всегда, в любой момент, в любом состоянии, в любое время.       Ей будет очень приятно и важно, если он, придя к ней далеко не в лучшем настроении, далеко не в лучшем состоянии – как душевном, так и физическом, останется у неё на ночь. Хотя бы на несколько часов. Ей будет приятно и важно, если, открыв глаза утром, первое, что он увидит – это будет её лицо. Её глаза будут излучать нежность, спокойствие и любовь. Обязательно любовь. Потому что мужчина не всегда обязан быть сильным и непобедимым. Он имеет право на слабость и имеет право на упадок сил. И любовь женщины необходима мужчине в такие минуты слабости и упадка сил и возможностей, как бальзам. Единственный бальзам, способный вернуть ему прежний уровень совершенства. Она будет рада, если он отдохнёт. Она даже спать не будет, она будет сидеть рядом с ним, спящим. Сидеть всю ночь. Потому что он нужен ей. Потому что он дорог ей. Потому что он пришёл к ней тогда, когда ему тяжело, больно, трудно. Он поверил ей больше, чем кому бы то ни было.       Она будет рада нравиться ему. И она будет заботиться о том, чтобы он отдохнул, расслабился, хотя бы на несколько часов «отключился» от ежедневного «коктейля» обязанностей. Ей, женщине, это будет важно и необходимо сделать, воспользовавшись природными способностями и особенностями своего пола. Ведь внешне она – красивая, даже совершенная женщина. И она умеет представлять себя мужчинам. Но Шепарду она не будет представлять себя. Он не нуждается в таком представлении. Она просто постарается нравиться ему. Есть у неё в гардеробе красное, даже можно сказать – тёмно красное вечернее платье с очень смелыми вырезами. Нет, всё, что надо, прикрыто так, как положено, но в то же самое время это платье, почти как индийское сари, может показать её тело так, как будто оно полностью обнажено. Обнажаться не обнажаясь – это тоже надо уметь и Миранда Лоусон это умеет. Она редко, крайне редко одевала это платье, оно стало для неё особенным, личным. И она будет рада сделать это платье тем почти единственным платьем, которое она будет надевать только для Шепарда.       Те церберовцы и не только церберовцы, которые видели её, облачённую в это платье, неизменно восхищались и даже, бывало, впадали в столбняк или в транс, когда она буквально выплывала на более-менее свободное место. Ей не раз приходилось слышать, что её угольно-чёрные волосы прекрасно гармонируют с этим платьем, а ведь она знала и то, что к этому платью, вообще-то полагаются и перчатки, которые делают её, Миранду Лоусон, невыразимо привлекательной для мужских взоров и для мужских желаний и в то же время позволяют ей сохранить абсолютную недоступность. Мало кто из мужчин-землян удостаивался чести и возможности поцеловать её руку в перчатке, когда Миранда была в этом платье, ещё меньше – буквально по пальцам одной руки пересчитать можно тех мужчин, кто смог поцеловать ей руку тогда, когда на ней было это платье, но не было перчатки. А перчатка была гораздо выше локтя, так что даже запястье поцеловать – именно запястье, его кожу, а не материал перчатки – удостаивался далеко не каждый мужчина.       Она согласна надевать это платье только для Шепарда. Может быть, она догадывается, может быть – чуточку опережает события, но она почему-то уверена, что Джону она тоже понравится в этом платье. И она согласна раз за разом одевать это платье, встречаясь именно с Джоном, потому что она знает: он неприхотлив и для него не имеет значения количество нарядов в гардеробе у встреченной им дамы. Он ценит красоту внутреннюю. Не телесную, не гардеробную, а именно личностную, внутреннюю.       Когда-то считалось, что женщина просто обязана опаздывать на свидание с мужчиной. А чтоб позлить его, чтобы заставить поволноваться! Когда-то считалось допустимым опоздать на час, на два: пусть подождёт, пусть понервничает, пусть, в конце концов, докажет своё постоянство. Для Миранды Лоусон это было, мягко сказать, неприемлемо. Она обожала приходить на свидания с мужчинами намного раньше назначенного времени. По самым разным причинам. А тогда, когда она будет встречаться с Шепардом, ей будет интересно то, как он появится, как он будет себя вести. Она умеет смотреть так, что её взгляд ни один мужчина не почувствует. Ей интересно будет смотреть на Шепарда именно тогда, когда он придёт в точно назначенное время, но не будет знать, что она уже пришла раньше его. Да, может быть со временем он привыкнет к тому, что она приходит на свидания заранее, но ведь тогда она может придти точно и может даже опоздать. Ненамного, ну на полчаса – точно сможет. Она знает, что ей не придётся заставлять Шепарда нервничать – он ничем перед ней не провинился, чтобы его вот так терзать. Она будет смотреть на него искоса и чувствовать себя уже счастливой, хотя Джон ещё даже не понял, что она пришла загодя и уже видит его, пришедшего, как всегда, минута в минуту.       Ещё больше она будет рада и довольна успеть повернуться к нему всем телом, именно к нему, а не к кому-нибудь из множества других мужчин. Успеть повернуться, склонить чуть набок голову и улыбнуться. Одними губами улыбнуться, чтобы дополнить свой образ. Гибкое тело, восхитительное вечернее платье, перчатки и её взгляд будут наградой Шепарду. Она же знает, просто знает, прекрасно знает, что мужчина любит глазами, а первое впечатление от женщины в самом начале свидания способно с мужчиной, с его настроением сотворить настоящее, крайне необходимое ей, женщине, чудо. А если это чудо ей, Миранде Лоусон, необходимо, она пойдёт на всё, буквально на всё, чтобы это чудо стало реальностью. И для этого она использует всё, чем располагает, что знает и что умеет. Тем более, если её мужчиной на свидании будет сам Джон Шепард, уже ставший легендой не только Цитадели, но и Галактики.       Она знает, понимает, что не удержится от того, чтобы просканировать Шепарда с ног до головы. Женщине ведь тоже очень важно, чтобы её спутник был очень даже прилично и красиво одет, пострижен, побрит. Шепард это всё знает и она ни разу не видела его неряшливо одетым или небритым, но и Миранда знает, что она, как женщина, не сможет удержаться от того, чтобы цепким, женским, оценивающим взглядом не пройтись по фигуре капитана. Он поймёт. Она уверена – он поймёт её некоторую зашоренность, может быть, даже запрограммированность. Пусть. Это – тоже игры двоих, ведь это – свидание. А оно должно быть приятным, ценным, полезным, важным. И тут нужно соблюсти стандарт для большинства деталей, а если подумать – то для всех деталей.       Она знает, что Шепард всегда, ну почти всегда отдаёт первенство женщине. Особенно – на свиданиях. И потому никогда, ну почти никогда не становится впереди женщины. Чаще всего он становится рядом, а бывает – и позади. Для того, чтобы на его женщину обращали внимание не только другие мужчины, но и другие женщины. Миранда знает об этом и ей приятно представлять себе, как она стоит впереди Шепарда, а он задаёт ей какой-то простой вопрос, ну наподобие «куда пойдём?» или «что будем заказывать из еды?». Да, она понимает, что по ряду стандартов он сам вроде бы обязан ответить на эти вопросы, угадать желания своей спутницы. Ну пусть это будут другие вопросы. Или нет, даже не вопросы, а просто заинтересованные взгляды Джона, обращённые на неё, на её лицо, на её глаза.       Она будет рада, будет счастлива чувствовать Джона спиной. Она обязательно улыбнётся ему, улыбнётся одними губами и будет чувствовать, что он увидел и оценил её улыбку, предназначенную не всем окружающим разумным, а только ему. Она будет рада и счастлива встретиться с ним взглядом, ведь он прекрасно знает о женской способности к почти панорамному детальному зрению, когда дама, не поворачивая головы, способна охватить и просканировать единственным взглядом пространство больше чем в сто восемьдесят градусов.       Она знает, что Джон не стремится к излишней публичности, ему не нужна дешёвая популярность, ему не нужна излишняя известность и потому, в том числе, наверное, даже на свидании с ней он будет стараться держаться в её тени. Да, он прекрасно знает, какое влияние оказывает на разумных органиков красота Миранды Лоусон. Разное влияние. Разное. Но для неё будет важно то, какое влияние её красота – и телесная и душевная оказывает именно на Джона Шепарда. Только на него. А все остальные обойдутся без вердикта. Она пришла на свидание не со всеми остальными, а именно с Джоном Шепардом. Он – её мужчина. И его мнение и только его мнение важно для неё.       Она позволит только Джону. Только ему разрешит обнять себя за талию. Она будет рада почувствовать его ладони, его руки у себя на животе. Она не будет играть, она не будет строить из себя недотрогу, не будет превращаться в холодную, неприступную Снежную Королеву. Для этого образа у неё есть другие мужчины. А Джон достоин большего. И потому она непременно, обязательно, обернётся к нему лицом, обнимет его, даст ему возможность положить руки ей на спину. Она ему доверяет. Она будет рада позволить ему это и многое другое. Ведь это – её свидание с Джоном. Он для неё – важен, ценен и нужен ей именно обычный, такой, каким он может быть и, наверное, будет, только наедине с ней. Ведь он всегда разный с разными своими женщинами. Именно поэтому у него есть любимые женщины, но нет любовниц. Для каждой из них он – разный. Почему? В том числе и потому, что он прекрасно знает, понимает, разумеет то, что они все – разные. И требуют, нуждаются в разном подходе, в разном обращении, в разном понимании.       Обязательно будут моменты, когда они – Миранда и Джон - будут смотреть в одном направлении. Даже если первым в том направлении посмотрит она, Джон обязательно прочтёт её взгляд и посмотрит туда же. Да, он имеет право, может составить своё собственное впечатление об увиденном и почувствованном, но Миранда чётко знает – ему будет интересно и то, что она увидела и что она почувствовала. Ведь они – вдвоём, они – рядом, они – вместе.       Может быть, Миранде удастся убедить Джона подарить ей один танец. Единственный танец. Да, она знает, что Джон танцует только со своими жёнами, только со Светланой и с Аликс. И потому ей придётся очень постараться стать ещё одной, пусть даже третьей его женой. Она сделает всё для этого, всё, что сможет. И получит награду – танец с Шепардом. Абсолютно невозможный для всех других женщин любых рас пространства исследованной части галактики Млечный Путь танец в паре с Джоном Шепардом. Да, пока она не станет женой, законной женой Шепарда, ей о танце придётся только мечтать, но зато какой это стимул – сделать всё для того, чтобы получить и право и возможность танцевать с Джоном.       А пока она не станет законной женой Джона, но будет иметь возможность встречаться с ним, у них будет много других занятий. Да, Миранда знает, что Джон не играет в азартные игры, ну почти не играет, он хорошо, чётко знает меру и никогда не превышает её. Но на свидании они вполне смогут сыграть в «рулетку», «пирамиду» «апитский барабан», да даже сложно перечислить все игры, где они смогут посоревноваться. Тогда Джон сможет увидеть Миранду в её интеллектуальном сиянии. Да, она внешне и телесно очень красива, но она никогда не стеснялась продемонстрировать мужчинам и своё интеллектуальное совершенство. А перед Джоном не нужно будет ей что-либо демонстрировать – он и так охотно признаёт за женщиной право на «умственную силу». Они сыграют несколько партий. Обязательно сыграют, посоревнуются. Ей будет приятно посостязаться с Шепардом.       И всё же всё же свидания – это не время и не место только для того, чтобы быть постоянно на виду, постоянно под взглядами множества других разумных. Да хотя бы одного двух разумных в качестве окружения и то временами многовато будет для комфорта тех разумных, кто, собственно, и пришёл на свидание. Потому временами придётся искать уединённое место. Для того, чтобы побыть вдвоём, чтобы не вздрагивать, не оглядываться, не бояться проявить вовне то, что, в общем-то и не предназначено для посторонних. Такие моменты у Миранды на её свиданиях с Шепардом обязательно будут. И тогда они будут обниматься. Будут держать друг друга в обьятиях. Эти мгновения перед поцелуем… Они настолько важны, настолько ёмкие и необходимые… А эти взгляды…       Потом они будут снова возвращаться «на люди». И будут искать напитки. Потому что после жарких поцелуев… Миранде так хочется в это верить, что поцелуи будут, непременно её поцелуи с Шепардом будут только жаркими, только губы в губы… После жарких поцелуев их обоих будет мучить сильная жажда.       Джон обязательно озаботится тем, чтобы найти для Миранды её любимые напитки. В больших таких бокалах. Никакого алкоголя – её вполне устроит сок или травяной настой. Она не собирается пьянеть, хотя если потребуется, её не свалит с ног и не введёт в неустойчивое состояние даже «итерийский бальзам». Ей будет приятно взять из рук Шепарда бокал и мелкими глотками смаковать его содержимое, глядя на Джона. Непременно глядя на Джона. Она подзовёт знаком официанта. Таким знаком, что примчатся сразу двое-трое официантов – она это умеет делать. И попросит принести напитки, какие любит Джон. Много таких напитков. Разных. Потому что ей важно, чтобы Джон тоже был доволен. Да, мужчина на свидании обязан ухаживать за женщиной, за своей женщиной, но он не должен чувствовать себя лакеем или бесправным компаньоном или, тем более – простым сопровождающим. Миранда обязательно покажет Джону, безмолвно, но точно и чётко покажет Шепарду, насколько он для неё важен, ценен, необходим.       Когда будет раннее, очень раннее утро, они покинут пределы развлекательного центра или, может быть, ресторана, или может быть, ночного клуба - и окажутся на улице. Миранде почему-то хочется, чтобы обязательно в это время, когда они выйдут за пределы здания, шёл дождь. Джон непременно обнимет её и поцелует в губы. Это так приятно, когда тебя целует любимый тобой мужчина, целует в губы под дождём. Пусть даже проливным, пусть даже холодным. В такой момент всё это не важно. Важно, что она будет по-прежнему рядом с Джоном. Они пойдут по улице, пойдут, обнявшись или взявшись за руки, пойдут рядом, пойдут вместе и пусть дождь идёт, пусть дует холодный ветер. Ей будет тепло и приятно, потому что рядом с ней будет Джон. Потому что это будет финал их свидания, точнее – начало финала.       Она обязательно согласится придти к нему в его личную квартиру. Не в семейную, а именно в личную. Или обязательно согласится пригласить его к себе, в свою личную квартиру. Они сядут на пол в комнате, привычно именуемой холлом, сядут прямо на пол и Джон возьмёт в руки гитару, передаст её ей, Миранде, положит её пальцы на струны и научит новым аккордам, новым мелодиям. Она будет счастлива и рада чувствовать его пальцы на своих пальцах, свои руки в его руках, будет счастлива прижаться к нему спиной, будет счастлива сидеть впереди него и знать, что он рядом. Он вместе с ней и их свидание продолжается. Обязательно будет так, что это их очередное свидание продолжится именно так. Она будет играть для Джона, играть, показывая ему, что она может, что она способна быстро учиться новому. И ещё она будет счастлива не только играть, но и петь для Джона. Она любит петь, она умеет петь, отец добился того, что у неё с детства был прекрасно поставленный голос. И она будет рада показать всё богатство своих вокальных возможностей именно Джону. Пусть он послушает её голос, услышит, как она поёт, о чём она поёт. Она будет петь только для него. Только для него одного. Ни для кого другого она так петь не будет. Это же Джон, он достоин знать о её уникальных возможностях, способностях! Многое достоин знать, недоступное для знания, для понимания, для разумения другими органиками. Она будет петь и играть и будет знать, что она счастлива уже тем, что их свидание не прервалось на крыльце развлекательного центра или ресторана, не прервалось на пороге её или его личной квартиры.       Потом, конечно же, будет неизбежное прощание. Он будет стоять перед ней, держать её руки в своих и смотреть на неё нежно и внимательно. Она будет чувствовать его взгляд и немного, самую малость смущаться. Ей будет приятно его внимание. Пусть даже и прощальное внимание, потому что это внимание особое – оно обещает продолжение взаимоотношений, продолжение встреч.       И природе и эволюции от разумных нужно потомство. И потому так и природа и эволюция захотели, чтобы разнополые разумные органики встречаясь, всегда выполняли один и тот же сценарий, один и тот же ритуал. Кому как не ей, Миранде Лоусон, воплощённой в теле совершенной женщины, знать это гораздо глубже и полнее, чем это доступно знать любому мужчине, даже столь совершенному, как Шепард. Миранда знает, она не догадывается, а именно знает, что она однажды решит попробовать преодолеть эту блокировку, карающую её бездетностью, непреодолимой для самых совершенных медтехнологий, для самых знающих врачей. Она догадывается, что только она будет решать, когда она откроется Шепарду для того, чтобы принять его в себя. Наверное, да не наверное, а точно, она будет знать это очень даже заранее. И потому должна будет подготовиться к этому свиданию особо.       Генетики дали ей возможность владеть, обладать совершенным женским телом, способным вводить мужчин в состояние соляных столбов даже тогда, когда она - в одежде, а уж если она эту одежду снимет… И она знает, что она тогда становится практически неотразимо привлекательной, желанной и важной для большинства мужчин. Да, она может, имеет право выбирать. Для одних мужчин она даже обнажённая – холодна как лёд и способна превратиться в бревно, а других она способна сжечь пламенем, губительным пламенем хорошо сыгранной страсти. Ненатуральной, ненастоящей, но ведь мужчины настолько в большинстве своём примитивны, что они и не всегда, далеко не всегда в состоянии понять, что эта страсть – не настоящая, что она, эта страсть – только хорошо срежиссированная игра. Миранда знала, что способна улыбаться, смеяться, радоваться и оставаться при этом в объятиях ослеплённого животной и не только животной страстью мужчины абсолютно холодной.       Шепард – достоин её настоящей страсти. И его обмануть – невероятно трудно. Лучше даже не пытаться. Он – не обычный мужчина. Даже совершенно не среднестатистическому мужчине до Шепарда - очень далеко. И потому Миранде лучше с ним не шутить, играя страсть, а не пылая, не погружаясь в эту самую страсть с головой. Миранда знает, что Шепард способен учуять обман под любыми покровами. В этом ему помогают его внегалактические, загалактические способности и возможности. Те самые, что способны влюбить в него без остатка и без возможности отступления практически любую женщину. А Миранде Шепард нужен, необходим. Он единственный способен снять с неё блокировку, обрекающую младшую Лоусон на бездетность. Миранда хочет детей от Шепарда, только от Шепарда и потому она будет не играть, а именно пылать и погружаться в страсть с головой, она будет не играть, а именно жить любовью. Она действительно отдастся Шепарду без остатка. Ведь только тогда она сможет ощутить себя матерью, ощутить, что и она наконец-то стала женщиной.       Тогда… Тогда она предстанет перед Шепардом полностью обнажённой. И отдастся ему вся, без остатка. Сейчас ей трудно представить себе единение с Шепардом во всех деталях, но, наверное, это сейчас и не нужно. Достаточно, что она верит в то, что такое единение обязательно будет. А потом, когда Джон покинет её квартиру, личную квартиру, ведь скорее всего именно там она согласится отдаться Джону, она, не одеваясь, не закутываясь в покрывало, будет лежать на боку, скорее всего – на правом боку, будет лежать обнажённая, подперев голову рукой и давая своим чёрным длинным волосам стекать волной на белоснежную простынь. Будет лежать и думать о происшедшем, о том, что вот только что несколько часов было между ней и Джоном. Она более чем уверена в том, что Джон не отвернётся от неё после единения, не уснёт, не захрапит. Она убеждена в том, что после единения у них будет ещё немало приятных и важных минут общения. Таких минут, какие способен подарить женщине только он, легендарный Джон Шепард.       Она будет лежать, думать, размышлять, будет вспоминать, а потом… потом она повернётся, ляжет на живот. Редко когда она лежала долго на животе, а сейчас она ляжет на живот свободно и спокойно, потому что вот только что рядом с ней был Джон, совершивший с ней, с её телом и с её сутью настоящее чудо. Да, она знает, что вполне будет способна ощутить себя беременной, ощутить себя действительно ждущей ребёнка. Даже один ребёнок для неё будет предельно ценен, важен, дорог. Она наконец-то станет матерью, станет женщиной. И статус девушки, нерожавшей девушки останется в далёком, очень далёком прошлом. Она будет лежать на животе, будет прислушиваться к себе, будет сканировать себя саму – медленно, постепенно сканировать, свыкаясь с происшедшими с ней важными многоплановыми изменениями.       Она непременно встанет – через несколько десятков минут, может быть, через час – встанет, нисколько не стесняясь своей полной наготы, ведь это её личная квартира, проверенная и перепроверенная десятки раз. Она встанет, глаза её привычно найдут зеркало, большое такое зеркало, в котором она сможет увидеть себя в полный рост. Не девушку, а женщину. Женщину, ждущую ребёнка. Она будет стоять, едва освещённая слабым светом потолочного софита и будет понимать, что случилось чудо. Реальное чудо, которое без Шепарда, без Джона просто не стало бы реальностью. Она посмотрит на себя в зеркало, окинет взглядом себя всю и убедится, что в ней немало изменилось. И телесно она стала другой. Она теперь – не девушка, она – женщина, она мать. Даже если она родит единственного ребёнка и больше у неё никогда не будет детей, она будет счастлива. Всю жизнь она будет счастлива, потому что ребёнок будет постоянно напоминать ей об этих минутах чуда.       Она не будет изводить себя воспоминаниями о периоде хронической бездетности. Не будет. Потому что она теперь будет занята другим. Она будет ждать рождения своего ребёнка. Не только своего, но и ребёнка Шепарда. А значит, этот ребёнок будет уникальным. Возможно, он даже будет лучшим. Когда подрастёт. Лучшим среди множества других людей, ибо теперь и она сможет с полным правом чувствовать себя полноценным человеком, обычным человеком, обычной женщиной. Да, она сохранит свои способности, свои возможности, подготовка тоже никуда не денется. Но у неё теперь будет ребёнок и она пройдёт весь путь – беременность, роды, первый год его жизни. А там… Там дальше будет обычная жизнь. Жизнь матери, воспитывающей своего сына или свою дочь. Сейчас Миранда согласилась бы на ребёнка любого пола. Только чтобы у неё был этот ребёнок, только бы всё получилось.       Она будет предельно остро и полно благодарна Джону за это чудо! Она будет стараться быть рядом с ним как можно чаще, быть для него самой красивой, самой нужной, самой приятной. Она хочет быть рядом с ним, потому что этот ребёнок – и его ребёнок. Сын или дочь – неважно. Ребёнку нужен отец, тем более – такой отец, как Джон Шепард. Только он. Преодолевший приговор её, Миранды Лоусон, бездетности. Только он, давший начало этому ребёнку. Двести восемьдесят дней. Это и мало и много. И она постарается пройти эти дни рядом с Джоном. Потому что она нуждается в Джоне, потому что в нём нуждается его ребёнок. Она не собирается отставлять Джона в сторону. Она не захочет оскорбить его заявлением о том, что свою функцию он выполнил, дал ей возможность забеременеть, а об остальном она сама позаботится наилучшим образом. В одиночку позаботится. Нет, она не будет оскорблять Джона недоверием, она будет рада встречаться с ним. Двести восемьдесят дней – это вполне достаточный срок для того, чтобы её с Джоном взаимоотношения развивались и укреплялись. Ибо только он, Джон Шепард стал отцом её ребёнка. Только он – его отец. Или – её отец.       Она уверена, что они вдвоём не раз и не два будут встречать рассветы и провожать закаты светил на любой планете, куда закинет их судьба. Джон будет рядом с ней, а она будет рядом с Джоном. И ребёнок будет чувствовать, что его отец рядом с ним, а не где-нибудь там, очень далеко. Она будет рада ощущать руки Джона на своей талии, на своих бёдрах, на своём животе. Это – руки мужчины, подарившего ей высшее женское счастье, счастье быть матерью. Не казаться, не воображать, а именно быть матерью! Она будет счастлива быть рядом с Джоном наедине. Потому что у них обоих уже было единение и теперь они знают друг друга очень полно и очень глубоко. А рассветные и закатные часы – лучшие для того, чтобы быть наедине с человеком, которого ты любишь. Не играешь в любовь к нему, а именно любишь. Реально любишь.       Далеко не сразу она ощутит на себе все внешние «прелести» беременности. И потому очень долго, минимум несколько месяцев она будет по-прежнему красива, привлекательна и даже обворожительна. Она будет радовать Джона, представая перед ним в изысканных нарядах, будет радовать Джона своими особыми, предназначенными только для него взглядами, будет рада, когда он ощутит новый аромат её волос, да мало ли чем может влюблённая беременная женщина порадовать своего любимого мужчину, от которого она ждёт ребёнка?!       Она будет рада ощутить первые, неуверенные толчки своего ребёнка, пробующего её, свою маму, на прочность, извещающего её о своей готовности войти в этот внешний мир. Наверное, она, ощутив эти пока что слабые, заметные ей толчки, замрёт, откинув голову и прикрыв глаза. Ей будет очень приятно ощутить эти толчки, понять, что сын или дочь уже вполне сформировались, чтобы принять на себя хотя бы часть трудностей и сложностей «внешнего существования». Она будет счастлива ощутить эти толчки, потому что именно они и поставят крест на её бездетности, на её проклятии бездетности, на её неспособности зачать и выносить ребёнка. Эти толчки прозвучат как колокольный погребальный звон её тяжкому прошлому, прошлому почти вечной девушки. Теперь она будет точно чувствовать себя женщиной, ведь она ещё раз полно и точно убедится в том, что действительно зачала и вынашивает своего ребёнка. Своего ребёнка и ребёнка Джона Шепарда. Он навсегда останется его отцом и его отцовство она не будет оспаривать. Никогда не будет, потому что она уже сейчас, мечтая об этом времени, об этом, безусловно, счастливом времени, убеждена, её ребёнок будет особым. Уникальным.       Она будет счастлива придти к Джону, постараться остаться с ним наедине, снять одежду и дать ему послушать, дать ощутить эти толчки. Зачем ей скрывать это своё глубоко личное счастье от него? Она не будет скрывать это счастье, она хочет, чтобы он тоже продолжал себя чувствовать отцом ребёнка. Она даст ему ощутить эти толчки. Пусть он прижмётся к её животу, прислушается. Ей будет приятно, ему будет приятно, ребёнку будет приятно. И они все трое будут счастливы.       Она не знает, как будут проходить последние месяцы беременности. Может быть, она почти внешне не изменится, а может быть она растолстеет, располнеет, немного, но ощутимо подурнеет. Временно подурнеет. Всё это будет сущей мелочью по сравнению с тем, что она теперь будет знать, что она – не одна. У неё – ребёнок и она – его единственная родная мама. Она сделает всё, чтобы выносить его полный срок, назначенный природой, она сделает всё, чтобы сохранить ему жизнь и здоровье, чтобы он ни в чём не нуждался. Она будет счастлива ожидать его появления на свет. Да, безусловно, она будет готовиться к родам. Готовиться практически, уже не теоретически, а именно практически. Потому что она должна сделать всё, чтобы ребёнок родился в срок, родился нормальным, здоровым. И она сделает для этого всё. Ей и самой интересно, насколько она готова к тому, чтобы преодолеть остатки этого проклятия собственной, своей бездетности. Она знает немало о коварстве подобных проклятий.       А если ей удастся забеременеть двойней или даже тройней… Она сделает всё, чтобы все дети до единого родились здоровыми, родились в срок и выжили. Да, она знает, что даже ей, способной прожить три сотни лет, будет нелегко вынашивать нескольких детей. Но она это сделает.       Наверное, Шепард будет часто её навещать и она постарается представать перед ним не в полуразобранном полуобморочном состоянии. Да, она не сомневается в том, что его обмануть трудно, поти невозможно, но она сделает всё, чтобы встречаться с ним если не при полном параде, то хотя бы в более-менее приличном виде. Незачем столь достойному мужчине видеть её неприбранной, неодетой, слабой. Она догадывается о том, что будет часто плакать, изводить себя воспоминаниями, о многом задумываться и эти думы не будут лёгкими, приятными, простыми.       Она будет прислушиваться к себе, к своему ребёнку, она будет с ним часто, очень часто разговаривать – когда вслух, когда молча. Для неё он очень быстро станет родным, необходимым. А она постарается стать для него действительно лучшей мамой. Наверное, она будет светиться, часто светиться мягким биотическим сиянием, ведь всё равно она осталась одним из самых сильных и мощных биотиков человеческой расы. Вполне возможно, что и дети у неё, хотя бы один будут тоже биотиками. Особыми биотиками – по рождению.       Как бы ей ни было тяжело, сложно, она всё равно останется доступной для Джона, она будет с ним видеться, встречаться, говорить. Она будет рассказывать ему многое о том, как проходит беременность, что она чувствует, о чём думает, как ведёт себя ребёнок. Она знает, она уверена в том, что ему это будет важно, нужно, интересно. Потому что этот ребёнок или эти двое-трое детей – и его дети. Он – их отец. Без него, без его прямого, непосредственного участия они просто не появились бы на свет. И потому она не будет избегать встреч с Джоном, будет стараться быть с ним рядом при малейшей возможности.       У неё уже сейчас нет ни малейших сомнений, что сын или дочь, родившись, сразу узнают своего отца. А Джон непременно постарается присутствовать при родах. Он такой, он всегда старается присутствовать, если рожает его любимая женщина, его жена. И Миранда даже не подумает запрещать ему присутствовать, когда она будет рожать. Она знает – если потребуется, то он примет роды у неё сам. Его этому учили и он это умеет делать хорошо. А осложнений у неё не будет – она постарается чрезвычайно внимательно отнестись к своему самочувствию и здоровью, чтобы роды прошли нормально. Не легко, а именно нормально.       Рядом с Шепардом ей и её ребёнку будет спокойно и комфортно. Уже сейчас Шепард для Миранды был, а не представлялся идеальным отцом для её ребёнка – хоть мальчика, хоть девочки. О двойне и тройне Миранда пока всерьёз не задумывалась, она желала только одного ребёнка, минимум одного, а уж если будут у неё двое или даже трое – мало что изменится. И для них всех Шепард будет идеальным отцом, идеальным папой. Потому что он – реальный, настоящий. Миранда представляла себе, как они с сыном или дочерью на руках часами гуляют по паркам, по лесам, по улицам. И знала, что она будет счастлива быть рядом с Джоном в такие минуты. Даже если Джон будет иметь возможность только изредка приезжать или прилетать к ней и к её ребёнку, она всё равно будет довольна. Шепард уже сейчас известен своей верностью любимым женщинам и своим детям, так что Миранда и помыслить не смела о том, что он бросит её и бросит своего ребёнка.       Она была уверена, даже убеждена в том, что Шепард не просто будет рядом с ней и с ребёнком, он будет принимать самое непосредственное участие в его судьбе, в его жизни, он будет воспитывать его, он будет учить его. Он будет общаться с ним. Даже на расстоянии он будет общаться с ним, благо современная техника это позволяет делать с лёгкостью. А полнота этого общения будет не просто достаточной – она будет необходимой – Джон это общение наполнит смыслом, содержанием так, как это сможет сделать только он.       И она и ребёнок рядом с Джоном будут счастливы. Это счастье полностью понятно будет только им троим. Оно строго индивидуально почти так же как строго индивидуальна любовь. Миранда надеялась, что Джон сможет её полюбить. В том, что он полюбит своего сына или свою дочь она не сомневалась. Она хотела, чтобы Джон полюбил её своей уникальной любовью. Молчаливой любовью, лишённой внешней крикливости и даже излишней заметности. Она часто представляла себе, как они будут гулять за городом, по полям, лугам, будут останавливаться и Джон будет осторожно прижимать к себе спящего ребёнка, а она, Миранда Лоусон будет рада молча прижаться к Джону, обнять его и одновременно – ребёнка, утверждая в очередной раз их единство. Она будет счастлива прикрыть глаза и замереть, ловя каждую секунду этого единства. Джон будет держать сына или дочь на своих руках и те будут спокойно спать, видеть красивые, цветные, спокойные сны. Эти прогулки за городом она постарается сделать традиционными. Пусть её ребёнок видит не только унылую кубатуру города или пригорода, но и настоящее, полное звёзд небо, пусть он знает, что можно ощутить на рассвете и на закате, а что можно ощутить в полночь. Ей будет важно, что тогда рядом с ребёнком будет не только она – его мама, но и Джон – его папа.       Она постарается радоваться вместе с Джоном, когда у них будет возможность вместе, всей семьёй отметить Рождество и Новый Год. Она постарается быть интересной и необходимой для Джона, ведь всё равно дети рано или поздно вырастут, образуют свои собственные семьи и покинут родительский дом, а она останется рядом с Джоном. И потому она хочет сохранить и даже развить взаимоотношения с Джоном, быть не просто захлопотанной и зацикленной на ребёнке мамашей, для которой муж – только денежный мешок и бесплатная рабочая сила, а быть действительно супругой, женой, любимой, просто любящей своего мужчину женщиной.       Она постарается как можно быстрее вернуть себе после родов прежнюю внешность, прежнюю физическую форму. Потому что хочет и в будущем нравиться Джону. Хочет, чтобы он был способен потерять голову от её красоты, от её доверия, от её открытости. А уж она постарается, чтобы он терял голову от неё как можно чаще. Ей это будет приятно, ей будет это необходимо. Так или иначе – она женщина и ей важно и нужно не любое мужское внимание, а прежде всего такое, какое способен подарить ей одной только Джон.       Так или иначе она хочет остаться привлекательной для Джона. И уж конечно не только телесно. Да, телесные взаимоотношения между мужчиной и женщиной, составляющими устойчивую пару, тоже крайне важны, но ещё более важно для них обоих общение, не имеющее сексуальной и телесной окраски. Здесь важен ум, интеллект, а не просто совершенные внешние данные. И Миранда мечтала о том, как она будет вести с Джоном бесконечные разговоры, а ещё лучше – принимать посильное участие в его работе, в его службе. Она постарается вникнуть в проблемы, в вопросы, над которыми он работает, которые его волнуют, заботят. Ведь мужчины – они такие, работа для них вполне способна стать основным смыслом жизни. Конечно, без женщин они тоже вряд ли смогут обойтись хотя бы в ближайшем будущем, но всё же именно работа, дело, для настоящих мужчин – превыше и прежде всего.       Была одна проблема, которая одна вполне была способна поставить очень жирный крест, перечеркнуть все планы, все мечты, все стремления и все желания Миранды относительно её взаимоотношений с Шепардом и перспектив рождения от него ребёнка. Этой проблемой была война с Жнецами. Миранда никогда бы не позволила себе впасть в крайность и отнестись к подобной проблеме легкомысленно, посчитать, что Жнецов можно будет уничтожить легко и просто. Непросто, очень непросто будет им и просто противостоять. Здесь было важно понять, что это противостояние может длиться месяцами и годами. И всё это время Джон будет воевать с Жнецами, а она?       Она, офицер «Цербера» всё это время будет выступать на стороне Жнецов. По той простой причине, что «Цербер» фактически теперь управляется Жнецами. Через подставных лиц, конечно. Но – управляется чётко и полно именно Жнецами. А потому ни о каких тесных взаимоотношениях между ней – старшим офицером «Цербера» и Спектром Шепардом речь не может идти в принципе. Всё, что она тут себе совсем недавно напредставляла, нафантазировала, намечтала – всё это просто нереализуемо в принципе до тех пор, пока Жнецы сохранят силу, могущество, пока они не ослабеют вконец. Пока они не будут низложены, уничтожены. А это будет очень не скоро. С тех пор, как Миранда стала задумываться о Шепарде, она стала задумываться и о многом другом. Она, прошедшая через почти полное недоверие Призрака-Харпера, понимала, что сейчас приближается водораздел, Линия Решения. Ступив на которую, она, младшая Лоусон, обязана будет выбрать одну сторону. Либо – Жнецов, либо – Сопротивление.       «Цербер» пока что состоит не из одних хасков. К счастью. Но хаскизация набирает обороты и рано или поздно ей, старшему офицеру Миранде Лоусон, тоже предложат выбор. Если бы она была человеком, наверное, этот выбор был бы сравнительно прост. Тогда бы существовало только два выбора – либо хаскизация, либо – Сопротивление. Но она, Миранда Лоусон, получеловек, а не обычный человек. Хоть и известно, насколько остро, полно и существенно интересовался «Цербер» необычными людьми, необычными землянами, всё же в его структуре работало и немало обычных людей. Не отличавшихся от среднестатистических землян практически ничем. Им, этим обычным людям, выбор будет сделать легче, чем ей. Хотя она чётко знает, что выбор в пользу Сопротивления для сотрудника «Цербера» - невероятно труден, сложен и опасен. Да, опасен, потому что чаще всего, человек, сделавший выбор в сторону Сопротивления просто будет уничтожен. Не хаскизирован, а именно уничтожен.       Она уже один раз почувствовала на себе, очень хорошо, полно, глубоко почувствовала, что такое быть уличённой в предательстве интересов, в предательстве самой идеи «Цербера». Вот только теперь даже идея не важна. Потому что тогда, когда зарождался «Цербер», ставший пусть и неумелым, но резким и ощутимым ответом старым расам Галактики на попытки унизить человечество, не было ничего известно о столь мощной угрозе загалактического происхождения, какой стали для обитателей Млечного Пути, его исследованной части Жнецы.       Наверное, её мысли о Шепарде связаны не только с её желанием, не только с её стремлением решить с помощью взаимоотношений с Джоном Шепардом свою личную проблему бездетности. Наверное, это всё же знак. Знак выбора, возможность выбора. Она понимала, чётко понимала, что если она захочет – она сбежит из «Цербера». Сбежит и будет скрываться, прятаться, будет уходить от погони агентов и ищеек «Цербера». Харпер будет в ярости. Он не любит, когда то, что он считает своей собственностью, проявляет самостоятельность. А тем более не любит, если то, что он считает своей собственностью, проявляет такую самостоятельность.       У неё уже была возможность сбежать из «Цербера». Тогда, когда она спасала сестру. Наверное, тогда ей было бы легче лёгкого вместе с сестрой сдаться, именно сдаться Отряду. Да, её бы допросили и она очень многое бы рассказала. В обмен на защиту и возможность не покидать пределы кораблей Отряда – рассказала бы. А потом… Потом она бы занялась решением своей проблемы бездетности. Ведь тогда рядом был бы Шепард.       И тогда она даже не узнала бы, что где-то в какой-то из ячеек «Цербера» находится Дэйна. Возлюбленная, первая любовь Джона Шепарда. Теперь, сейчас уже время упущено. Она знает о Дэйне и теперь, даже если она убежит, Джон не простит ей Дэйну. Не простит. И это непрощение резко осложнит Миранде решение проблемы бездетности.       Миранда нутром ощущала, как тает надежда на нормальные взаимоотношения с Джоном. Теперь тает. Она могла бы потратить несколько минут на то, чтобы вдоволь поукорять себя за свою слепоту, нерешительность, допущенные тогда, на Иллиуме, но не стала позволять себе такую слабость.       Наверное, её встреча и даже объединение с Джоном теперь – слишком далёкая перспектива. Сложная перспектива. И очень неоднозначная перспектива. Воображать и мечтать, конечно, она сможет и дальше, а вот что делать реально? Если она не захочет или не сможет убежать вот прямо сейчас или в самое ближайшее время, не сможет покинуть «Цербер» и добраться до Цитадели, где сейчас квартирует в полном составе Отряд, у неё перспективы очень незавидные. Ей придётся пытаться выжить здесь. Выжить. А она хорошо знает, понимает, насколько сложно будет сделать это ей. Да, она умеет и может играть роль, для неё не будет сложно сохранить прежнее качество своей работы. Как бы там ни было, в «Цербере» ещё предостаточно людей и полулюдей и хаски, пусть их и много, но они всё равно не составляют даже гарантированной половины численности личного состава организации. Конечно, ей, Миранде, может быть не известна структура «Цербера» полностью и тогда придётся признать, что на самом деле хасков больше половины. А если так… То у неё всей жизни-то осталось до вызова на принудительную хаскизацию.       Ждать. Вполне человеческая и не только человеческая способность. Ждать и заниматься другими, так называемыми текущими делами. Ждать этого вызова, ждать возможности избежать хаскизации, ждать возможности сбежать, ждать ареста, ждать расстрела. Ждать. Ждать. Ждать.       Впрочем, можно и не ждать. Можно просто попытаться посопротивляться, а потом… Потом продать свою жизнь подороже. Тоже вариант. Начинать сопротивляться можно прямо сейчас. Взять пистолеты - и устроить локальную перестрелку, попытаться взорвать эту станцию. Штабную станцию. В конце концов она – не человек, она быстрее, сильнее, мощнее среднестатистического или даже намного вышесреднестатистического человека. Можно рассмотреть такой вариант. Она также и биотик очень неплохой и это оружие она может тоже применить. Это только кажется, что современные станции, космические станции не горят. Горят ещё и как горят, просто синим пламенем пылают. Только вот почему-то подсознание Миранде говорит о том, что сейчас это – бесполезно. А вот тогда, когда встанет вопрос о принудительной хаскизации, она сможет, она успеет, она сумеет доставить своим бывшим коллегам немало неприятностей. Если потребуется, она нашинкует их в капусту клинками, холодным оружием. Это она тоже умеет хорошо. Сохранит боеприпасы пистолетов на крайний случай.       Трезво оценивая свои возможности, Миранда понимала, что в конце концов она неминуемо погибнет. Слишком неравны силы. Да, можно извернуться, подорвать эту станцию, но вероятность успеха такой попытки сама Миранда, понимающая, что не сможет, не будет считать себя вправе втянуть в это действо никого другого, оценивала как крайне низкую.       Почему-то ей сразу привиделось, как она гибнет. Привиделось так ярко, так образно, что, казалось, она присутствует при своей гибели. Сначала, вполне возможно, она не поверит в то, что её смерть очень близка. Она вот сейчас прямо видела, видела удивлённое выражение на своём собственном лице, настолько естественно удивлённое, что и речи не могло быть о какой-то театрально-актёрской игре. И пусть это выражение продержалось у неё на лице недолго, оно ясно показало Миранде, что её гибель будет неминуемой. В большинстве случаев – неминуемой.       Она, чувствуя близость смерти, конечно, попытается посопротивляться, дать некоторый отпор. Да, она будет слабеть, будет терять на доли секунды сознание. И будет понимать, очень остро понимать, что умирает бездетной. Она постарается подороже продать свою жизнь, постарается, чтобы все враги, окружившие её, а в том, что её непременно постараются или хотя бы попытаются окружить – она не сомневалась ни секунды – чтобы все враги, которые её окружают, ушли в небытие вместе с ней. Она скорее всего подорвёт себя – слишком хорошо она знает этих высоколобых умников, больших любителей принудительных оживлений.       Последнее, что увидят враги перед смертью, будет её взгляд исподлобья. Остановившиеся глаза, страшно изогнутые брови и лёгкая улыбка, почти усмешка, не обещающая окружившим её врагам ничего, совсем ничего хорошего. Да, она не сомневалась, что её вид будет потрёпаным, но она была уверена – этот потрёпаный вид будет страшен для врагов. Будет обязательно страшен.       Наверное, в последние секунды своей жизни она всё же испытает счастье. Счастье для неё будет заключаться в том, что она гибнет прежде Шепарда. Она уходит из жизни раньше его, а это значит, что Сопротивление продолжит борьбу с Жнецами и с их пособниками. Это значит, что Шепард будет воевать с Жнецами вместе и рядом с другими отрядовцами. Будет воевать. Она, Миранда Лоусон, уйдёт за Грань, но Сопротивление продолжит воевать. Больше всего ей уже сейчас не хочется увидеть мёртвого, погибшего Джона. Она знает, что ничто во Вселенной и тем более – в отдельно взятой галактике не вечно. И, тем не менее, она хочет, чтобы человек Джон Шепард не погиб, не был даже ранен. Она не хочет увидеть его умирающим, она не хочет увидеть его мёртвым. Да, она в таком случае будет рядом с ним, она не оставит его, если всё же так случится и она окажется рядом с ним после его гибели. Она его не оставит, не бросит. Ведь тогда не будет важно, что она – офицер «Цербера», а он – Спектр, который должен бороться с этой организацией, объявленной совершенно официально террористической. Бороться с её сотрудниками и тем более – с кадровыми офицерами.       Наверное ей было бы легче, если бы он, Джон Шепард, нашёл её умирающей от ран. Даже если бы никакой надежды на то, что она выживет, не было и не могло быть, ей было бы легче видеть рядом в эти секунды именно Джона Шепарда. Она всё равно умрёт, но Джон увидит, что она умерла, увидит, как она умерла. Как было бы хорошо, если бы до этого момента они бы встретились, поняли друг друга, разобрались в своих взаимоотношениях. Миранда не сомневалась в том, что в такой момент она бы непременно попросила Шепарда и только его одного позаботиться об Ориане. Она была убеждена и может быть, убеждена небезосновательно в том, что Джон согласился бы помочь Ориане. Ведь младшая сестра Миранды ни в каком «Цербере» никогда не работала, не служила и не была ни в чём предосудительном замешана. А значит, Спектр Джон Шепард вполне может помочь Ориане выжить. Он может сообщить Ориане о гибели её сестры так, как об этом надо сообщить.       Миранда очень бы хотела, чтобы Шепард её, умирающую, поцеловал. Даже если она не сможет, не успеет, не сумеет родить от него ребёнка и останется девушкой, она бы очень хотела умирая, ощутить на своих губах губы Джона и понять, что он целует её. Смерть на руках Джона для неё была бы достойной смертью. Очень достойной. А если бы Джон хотя бы раз вспомнил её потом, хотя бы то, как он помог ей спасти сестру от рук церберовцев, её душа была бы просто счастлива. Она была уверена, что воспоминания о ней такого человека, как Джон, будут приятны высшим силам и в какой-то мере искупят, пусть и в очень незначительной степени искупят её вину. Вину члена античеловеческой организации.       Она понимает, уже сейчас понимает, что все её мечтания, все её планы, все её желания могут так и остаться нереализованными. Она с недавних пор часто видела сон: она стоит у прозрачной стены, а по другую сторону стоит её, Миранды Лоусон, копия, практически неотличимая от оригинала копия и рядом с ней, с копией, стоит Джон Шепард. Миранде, настоящей Миранде так больно видеть, как он обнимает копию, а не оригинал, что она стучит в стекло, стучит обеими руками, кулаками, ладонями, но ни копия Миранды, ни сам Джон не слышат этого стука. И более того, они, по всей вероятности, наслаждаются уединением, наслаждаются встречей в полумраке и не видят её, стоящую у стеклянной стены. Может быть с их стороны эта стена не является прозрачной и от этой догадки Миранде Лоусон становится ещё больнее. Она стучит, стучит и просыпается, поняв, что она так и не смогла привлечь их внимание к себе.       Она привыкла о многих тяжёлых вещах думать, размышлять, оставаясь внешне спокойной, безучастной. Вот и сейчас она обо всём этом думает, а её лицо не меняется. Оно по-прежнему является лицом Снежной Королевы. Непробиваемо спокойным лицом старшего офицера «Цербера». Она понимает, догадывается, что почти впервые вот так думает о своём настоящем и будущем, думает, чувствуя приближение Линии Выбора. Она дала себе волю, она помечтала, погрезила, повоображала. Она знает, что ей это – необходимо. И может быть – это единственный раз, когда она ещё может себе это позволить вот так свободно.       Губы Миранды растягиваются в тихой задумчивой улыбке. Нет, они не полнеют, они не открывают полную улыбку, когда видны зубы. Миранда грустно смотрит в одну ведомую только ей точку и улыбается. Она хочет чувствовать себя живой, более живой, чем раньше и она понимает, что впереди – тяжёлый период. Очень тяжёлый. Для неё сейчас – время настоящего затишья перед бурей. Перед выбором Пути.       Почему-то ей вспомнилась Аликс. Именно Аликс. Киборгесса, синтет, убежавшая из лаборатории «Цербера». С шумом и треском убежавшая. Теперь Аликс – старшая киборгесса Отряда, глава Совета Синтетов. Она присягнула Отряду на верность. И, вполне возможно, вскоре присягнёт на верность Джефу Моро, станет его законной женой. Она унесла с собой из «Цербера» уникальную технологию формирования управляющих центров Искусственных Интеллектов и теперь Отряд – единственные, кто владеет этой технологией не теоретически, а практически. Да, в «Цербере» уже создан болеее совершенный киборг, точнее, как принято говорить в Отряде – киборгесса. Кодовое её имя – «доктор Ева». Но всё равно, теперь Оливия, СУЗИ – не одинока. Рядом с ней – киборгесса Аликс и две её дочери.       Миранда подумала о том, как бы она, убежав из «Цербера», встретилась с Аликс. Что бы могло произойти во время этой встречи? В том, что Оливия-СУЗИ не поверила бы ей, старшему офицеру Миранде Лоусон сразу – сама Миранда не сомневалась ни секунды. И у неё появилась бы необходимость, нет, даже не необходимость, а потребность доказать уже СУЗИ, синтету, киборгессе то, что она, Миранда, сбежав из «Цербера» будет действительно хранить верность теперь уже только Отряду. Так же хранить такую же полную верность, как это делает СУЗИ-Оливия.       Включив инструментрон, Миранда ещё больше уменьшила яркость софитов в комнате. А потом активировала на малом экране режим зеркала. Какая же женщина упустит возможность посмотреть на себя в зеркало? Одни женщины это делают чаще, другие – реже. Миранда относила себя к последним. Она научилась контролировать и отслеживать свой внешний вид без зеркала. Она крайне редко смотрелась в зеркало, но сейчас, в эти минуты она вдруг испытала непреодолимое желание посмотреть на себя именно в зеркало. Да, там будет видно только её лицо, да и то плохо – она не стала активировать подсветку рамки экрана инструментрона. Она хотела увидеть себя при обычном освещении, таком, какое реально было в эти минуты в комнате.       Вгляделась, всмотрелась. Да. Она посерьёзнела, над переносицей заглегли две складки – одни из немногих, которым она позволяла появляться на своём лице, остающемся по большей части безупречным. Внимательный, оценивающий, строгий взгляд. Губы, на которых уже давно не играет улыбка и тем более усмешка. Серьёзная женщина. Точнее – не женщина, а всё же девушка. Почему-то Миранда придерживалась мнения, что только родив, она сможет с полным правом считать себя женщиной. Было у неё такое убеждение, позволявшее справляться со стрессами, с неуверенностью, с разбитостью, которые в последние дни её просто преследовали.       Пошарив по меню, Миранда нашла в закромах накопителей инструментрона свою фотографию. Зелёная накидка, ярко накрашенные губы, подведённые глаза, на шее – цепочка с брошкой, в комплекте к брошке на мочках ушей – серьги. Строгое чёрное платье с металлическими застёжками. Да, такой она была, выполняя одно из заданий Харпера. Можно сказать личных заданий. Достававшихся особо доверенным сотрудникам «Цербера». Может быть, Харпер, давая такие задания, проверял на лояльность, на верность, а может быть – награждал за преданность. По-разному можно было трактовать получение такого задания. Глядя на себя в таком наряде, Миранда вдруг остро поняла, что она изменилась. Она вдруг почувствовала себя не только офицером «Цербера», но и именно человеком, именно женщиной. Женщиной, которая хочет быть счастливой.