Клоун

Густой и непроницаемый сумрак, разбавленный светом единственного увядающего фонаря, покрыл город, словно огромное чёрное полотно с редкими светлыми пятнами. Пропитанная свободой ночь — прекрасное, долгожданное время шутов, клоунов и паяцев. В бездну темноты, что скрывает асфальт, летят румяна и маски, колпаки, звенящие оглушительными в тишине бубенцами, яркое пятно цилиндра превращается в блеклую серую кляксу под ногами. Шатры сгорают от пламени летней жары, нещадно обволакивающей, заключающей в огненные объятия. Билеты проданы. Цирк уехал, бросив актеров наедине с собой. Клоун не в силах содрать с лица театральную маску, впиваясь ногтями и царапая кожу до кровавых следов, но не корчась от боли. Клоунам не бывает больно. Клоун не ощущает злости или печали, радости или любви, не ощущает ни себя, ни мир вокруг себя. Ведь клоун давно иссяк. Тонкая линия стрелки на цирковых часах с железным маятником щелкнула, передвигаясь последний раз под знойную тяжесть тепла и замертво встала, навсегда оставшись в лучах ненавистного солнца. И бессильный клоун повис марионеткой, распятый нитками и управляемый деревянным крестом летнего дня. С рук волнами стекали розы, шипы вонзались сильнее с каждым движением, но клоун не плакал. Клоуны не умеют плакать. Шуя застрял в этом мире. В этой маске, заживо превращенный в куклу времени. Время, уподобляясь садистскому удовольствию, то давало волю любимой игрушке, то резко её ограничивало, потянув за нужную нитку. Когда это началось? Шуя, словно чёрная перегоревшая спичка, угас, погрязнув в пучине лета, когда перед его глазами в последний раз пронеслась теплая, сожалеющая улыбка и испарилась, оставляя лишь кровавый узор на память о себе. Что-то внутри него сломалось, разорвалось, раскрошилось на маленькие песчинки. Наверное, это была душа. Тельце Шуи оказалось слишком хрупким, хрустальным, и, когда его наполнил неудержимый поток бури, урагана чувств, заставляющих сжимать зубы от разъедающей боли, оно просто не выдержало. Сердце проломило фарфоровую оболочку и со звонким криком разбилось о плоскость несправедливости жизни. Шуя пуст, и лишь ветер проникает в расписную фигурку сквозь трещину в груди, создавая пронизывающий насквозь холод даже в безжалостную жару. Шуя отлично играет свою роль шута. Только вот на нем нет костюма с бьющим в глаза своей яркостью париком, зато при нем всегда та самая маска, слегка запачканная пятнами крови от попыток снять её вместе с кожей. Шуя улыбается. Внутри всё покрывается коркой льда от пронизывающей насквозь стужи. Шуя смеётся. Только глаза в прорезе безупречной маски выдают его с потрохами. Они мертвы. Весёлой пружинистой походкой, подобно неугомонному кузнечику, Шуя преодолевает путь к железным узорчатым воротам и заходит внутрь. Сквозь волны темноты практически невозможно разглядеть путь под ногами, но Шуя помнит дорогу, которая чётко вбита в сознание. Лучше бы он забыл её навсегда. Шуя наконец выбывает из транса и вспоминает об алых розах, которые всю дорогу сжимал в руках, не ощущая боли. Пламенные цветы льнут к серому мрамору, пробуя на вкус холодное надгробье. Он приходит сюда каждую ночь. — Сестра… — голос клоуна звучит с привычной насмешкой, но на сей раз неистово срывается, дрожит, и буквы не желают занимать своё место, составляя слова. Тишина в ответ. Ни малейшего отклика. Ком удавкой сжимает горло, и попытки сглотнуть удушливую тяжесть терпят фиаско. Клоун безвольно падает на асфальт, в кровь разбивая колени. — Сестра, ответь мне, эй! — клоун пытается унять тряску, губы содрогаются, мешая Шуе в очередной раз улыбнуться. Половина маски стремительно откалывается, разбивается в хрустальную пыль и сыпется вниз. Тонкие руки обнимают могильный камень, где аккуратными буквами выгравировано «Татеяма Аяно», щеку неприятно обжигает холодом. — Ответь мне, сестра! Я ведь тоже мёртв. Я мёртв вместе с тобой, так почему же я… — клоун надрывается, кричит, срывая связки, задыхается спертым воздухом, силясь вдохнуть как можно больше до боли в лёгких. Он ударяется лбом о могилку, в глазах мерцает темная густая пелена. — Прости, Шуя… Остатки маски в тот же момент сгорают, обнажая искаженное горем лицо. Клоуны не плачут. Не плачут. Не… Шуя навзрыд всхлипывает, не сдерживаясь в громкости, оглушая кладбище криками боли, заставляя каждое надгробье сострадать ему. Слёзы мокрой стеной заслоняют лицо. — Мне же не показалось, так? — сквозь прерывистое дыхание и плач вопрос был словно тонкой спасительной ниткой, за которую ухватился утопающий в слезах клоун. Лёгкий ветерок ласково потрепал светлые, потерявшие цвет волосы. Рассвет, готовый приютить клоуна в новый день, застилал небо красным шарфом. Её красным шарфом.