Береника, или Призраки прошлого

Вечером в ожидании Береники я пытался читать «Записки о Галльской войне», но слова скользили мимо, не касаясь разума: кровь уже отлила от мозга. Потом из коридора донеслись сердитые голоса и шум. Распахнув дверь, я увидел, что Кевин держит Беренику, вывернув ей руку за спину. Та пыталась вырываться и всячески честила моего верного телохранителя. - В чем дело? – осведомился я. Они оба замерли. - Вот, ваше величество, не дается обыскать, - прогудел Кевин своим низким голосом. - Дуболом, ты разве не знаешь, зачем я к королю? – прошипела Береника и перевела взгляд на меня. – Вы не сказали ему, что я приду? - А зачем в плаще? – Кевин с подозрением нахмурился. – Вчера пришла без плаща. Береника и в самом деле была закутана в широкий шерстяной плащ с капюшоном. - У-у-у, бестолочь! – беспомощно воскликнула она и свободной рукой дернула за застежку плаща. Плащ сполз на пол, и даже в темном коридоре стало видно, что сегодня Береника надела другое платье. - Отпусти ее, Кевин, - сказал я. – Все хорошо. Телохранитель неохотно послушался. Береника подхватила с пола плащ и, обругав Кевина стоеросовым болваном, вслед за мной вошла в комнату. При свете я понял, почему она так рассердилась на моего телохранителя. Во-первых, она распустила волосы – и теперь тщательно расчесанные, блестящие и благоухающие шалфеем и розмарином темные кудри Береники ниспадали до пояса. Этот бурлящий водопад удерживали две заплетенные от висков косички, связанные сзади тонкой алой ленточкой. Во-вторых, ее платье. Оно тоже было коричневым, но если цвет вчерашнего платья наводил на мысли о настое луковой шелухи и коры ивы, то оттенок сегодняшнего был по-настоящему благородным. Платье было отделано темно-малиновым шелком, белый шелк виднелся в небольших разрезах на рукавах. И, несмотря на старомодный покрой, платье это чрезвычайно красило Беренику, подчеркивая белизну ее кожи, высокую грудь и тонкую талию. Хотя и было ей великовато. Кое-где на платье виднелись неразглаженные складки, и я уловил слабый запах лаванды и герани, которые кладут в сундуки с одеждой, чтобы отпугнуть моль. Если Береника надела праздничное материно платье, то понятно, зачем она накинула плащ: не хотела, чтобы его увидели оставшиеся в живых обитатели замка. Не говоря уже о моих людях: сам я выслушал немало поздравлений и тостов по поводу моей победы над «злюкой-мятежницей». На вопрос, как все прошло, я уклончиво ответил, что она придет снова, вызвав тем взрыв буйного восторга. - Ты великолепно выглядишь, - сказал я. – Чудо как хороша. И платье тебе очень-очень идет. Береника опустила прижатые к груди руки и подняла на меня глаза. - Вы говорите неправду, - неожиданно заявила она. – Платье старое и уже немодное. - Зачем же ты тогда его надела? – спросил я, подходя к ней и обнимая за талию. Она отвернула голову, не давая поцеловать себя. - У меня просто нет больше ничего приличного. - Могла бы придти и в одной рубашке, - сказал я и, наклонившись, поцеловал ее грудь в широком прямоугольном вырезе платья. - Раз уж взялся за плуг, надо вести борозду прямо, - вздохнула Береника. – Неприлично приходить к королю как побродяжка. - Даже во вретище ты будешь не побродяжкой, а королевой, - сказал я и поцеловал ее в губы. И от неожиданности распахнул глаза. Должно быть, она смазала губы розовым маслом, и теперь они были нежным и мягкими. Как согревшийся на солнце шелк. Мои собственные губы в сравнении с этим чудом были старыми подметками. Я закрыл глаза и вдохнул ее запах, смешанный с благоуханием трав и драгоценного масла. Береника пискнула. Я понял, что слишком крепко прижал ее к себе, и ослабил хватку. - Что ты с собой сделала? Она чуть улыбнулась, опустив глаза с притворной скромностью, и я понял, почему сегодня ее глаза кажутся больше и ярче, чем вчера: она их подвела. А я-то, дурень, был готов поклясться, что она в жизни не видела ни туши, ни румян! Береника повернулась ко мне спиной, разобрала волосы и перекинула их через плечи, явив мне свою лилейную шейку и завязку лифа. - Помогите мне со шнуровкой, сир, а то я сама не справлюсь. У вчерашнего платья, надо заметить, шнуровка тоже была сзади. - Не будем торопиться, - сказал я и, обхватив ее за талию одной рукой, другую запустил ей за корсаж. Береника тут же застонала, как будто мои губы касались не пушка на ее шее, а ее женского естества. Сегодня она пылала. - Ты думала обо мне? – задал я между поцелуями неизбежный глупый вопрос. - А вы? - Постоянно… Я решил, что ты… нарочно так себя ведешь… - Как – так? - Соблазнительно… - А почему… нарочно? - Чтобы я забыл про войну и думал только о тебе, - прошептал я ей на ухо. – Моя прекрасная Юдифь… Береника ничего не ответила, может, потому, что я добрался до ее горячего соска. Она стонала и извивалась, словно пытаясь вылезти из платья и подставить грудь моим губам. Потом схватила другую мою руку и тоже положила ее себе на грудь. - Пожалуйста… государь… - выдохнула она. – У вас такие прохладные руки, а моя грудь горит… - Подожди, - сказал я, - давай сядем. А то у меня уже кружится голова. - У меня тоже… Мы рухнули на кровать, но я успел развязать шнуровку на лифе, чтобы обеспечить себе свободу маневра. Некоторое время мы целовались как безумные, пока мои руки, уютно устроившись в корсаже платья, ласкали, щипали, гладили и теребили набухшие соски. - О боже… - простонала Береника. – Я больше не могу… Она схватила мою руку и положила ее на мыс лифа. Это, конечно, было без толку из-за множества слоев материи. - Задери юбку, - произнес я ей на ухо. Она немедля повиновалась. Я положил ладонь на ее белое бедро… И тут меня ожидал еще один сюрприз: если вчера ножки Береники были покрыты некоторым – не очень большим – количеством темных волосков, то сегодня их просто не осталось. И кожа была белой и гладкой как мрамор. - О… - выдохнул я. – Это теперь везде так? - А вы проверьте, - усмехнулась Береника. Я проверил. И в самом деле, сегодня моя дикарка была безволоса, словно знатная дама. Мне по вкусу и так, и эдак, но в случае с Береникой разница оказалась безумно сладкой, и скоро она выгибалась у меня на коленях, пока мои пальцы вновь и вновь пробегали по ее голому беззащитному лобку, ныряя в щель. - Нет, я хочу это попробовать, - решительно сказал я. Я сдернул с нее платье до пояса, чтобы было, чем занять руки, уложил ее, а сам устроился между ее безупречными ножками. На вкус это было совсем по-другому, не так, как вчера. Можно было целовать ее везде, и на каждое прикосновение она отзывалась стоном, выгибаясь, как кошка. Потом Береника сжала мои запястья: - Не надо… - Что… не надо? Она с силой оторвала мои руки от своей груди. Я поднял голову, которая сразу же пошла кругом от волшебного зрелища – сладостно полураздетой разрумянившейся Береники. - Не надо… я не хочу, как вчера… - Сегодня будет по-другому – если ты дашь мне продолжить. - Нет, я не хочу так… пожалуйста… Ворон. Береника впервые назвала меня так, и это было как укол в сердце. Никто не называл меня так в постели, кроме тех, кто любил меня. У меня потемнело в глазах. Береника воспользовалась этим и, развернувшись, легла так, что под моими губами оказалось ее лицо. - Пожалуйста… - она обняла меня за шею и привлекла к себе. - Чего ты хочешь? – спросил я, когда поцелуй прервался. - Вас, - прошептала она. – Я хочу вас. - Но тебе будет… - начал я, но она не дала мне договорить, прижав палец к моим губам. - Пожалуйста… - повторила она, и тут я увидел ее улыбку – перевернутую, но ту самую, с ямочками на щеках. – Или это правду про вас говорят, государь, что вы неспособны с женщиной? Я зарычал и впечатал ей такой поцелуй, что она глухо вскрикнула от боли и попыталась оттолкнуть меня. Я оторвался от ее губ. - Что ж, маленькая мятежница, раз ты повторяешь клевету про своего короля, придется тебя наказать. Ее глаза вспыхнули. Я соскочил с постели, перевернул Беренику на живот, до конца развязал шнуровку и принялся стаскивать с нее лиф, юбки и рубашку. Она притворно сопротивлялась, охая и возмущенно вскрикивая, когда слышался треск материи. А потом, когда на ней не осталось ни единой нитки, кроме ленточки в волосах, замерла, глядя на меня из-под ресниц. Я быстро сбросил одежду, но вместо того, чтобы лечь рядом, поднял Беренику, перекинул через плечо головой назад и, изображая похищение сабинянок, понес в соседнюю комнату, не обращая внимания на крики и довольно сильные удары кулачков по заднице. На месте я опустил ее ногами вперед в бочку с горячей водой и быстро присоединился к ней сам – места здесь хватало на двоих. Береника закрыла глаза, обвила мою шею и приникла ко мне всем телом – и мы медленно опустились в воду. Я сел на колени, а она, прижимаясь ко мне, стояла на коленях так, что я был у нее между ног. От горячей воды, казалось, все преграды, какие между нами были, исчезли. Береника накрыла меня своими волосами, и под их темной благоухающей завесой я целовал ее грудь, пока она медленно опускалась все ниже, а ее кудри плыли в воде как водоросли. Зачем я сопротивлялся ей, зачем она шла вперед – все стало неважно, осталось лишь ее тело, жар которого я ощущал даже в воде, ее нежная кожа и шелк волос. - Ох, Ворон… - прошептала она, и внутри у меня все перевернулось, как будто я слышал не только ее голос. И я привстал, одновременно опуская ее, прижимая ее к себе. Береника вскрикнула – от боли, безо всякого притворства, - и вцепилась в край бочки, но я не смог бы остановиться, даже если бы захотел. И на самом деле она не сопротивлялась: ее бедра под моими руками покорно поднимались и опускались, колени послушно сгибались и разгибались, даря мне наслаждение, – пока она протяжно стонала, откидывая голову назад, пока с ее густых ресниц летели мне в лицо соленые капельки. Соитие было столь сладостным, что надолго меня не хватило, и скоро я сидел, привалившись к стенке бочки и переводя дух, а Береника, поникнув, лежала в моих объятиях, как веточка плюща на раме шпалеры. Потом она повернула голову и поцеловала меня в ключицу. - Не жалеешь? – шепотом спросил я. Она покачала головой. - У нас с вами вчера ничего не было, если бы и сегодня не вышло… было бы обидно потом пользоваться дурной славой на пустом месте. Я провел рукой по ее волосам. - Тебе было больно. Береника пожала плечами - Мне понравилось. Я выполнила условие? - Гм, если честно, то нет, - осторожно произнес я. - Это не называется словом «понравилось». Это совсем другое. Когда испытаешь – тогда сразу поймешь. Она выпрямилась и недоверчиво посмотрела на меня. - Когда я ласкал тебя языком, тебе ведь нравилось и не было больно? – продолжал я. - Верно, - согласилась она. – Но как будто чего-то не хватало. А когда вы были у меня внутри… - она опустила глаза, - это как раз то, чего не хватало. Я вздохнул. - И еще, - продолжала Береника, низко опустив голову, так что я не видел ее лица, - мне нравится, когда вы со мной так… - Как? - Так… - она приникла к моему уху и выдохнула: - По-кобелиному… По мне пробежала дрожь, а она добавила: - Это ведь был не последний раз, правда? Я посмотрел ей в глаза. - Конечно, нет. Упаси господь. Она вылезла из бочки первая. Завернувшись в простыню, опустилась у огня на коленях и принялась сушить волосы, пока я отмокал, приходя в себя и наскоро перекладывая в памяти свои новые сокровища, мысленно взвешивая каждую жемчужину, – чтобы ничего не забыть, чтобы до конца жизни помнить восторг и жар, которым встретило меня ее тело. Выбравшись из бочки, я отбросил с лица влажные волосы – и увидел, что Береника больше не стоит у огня на коленях, завернутая в простыню. Простыня теперь лежала на соломе почти у самого камина, а на простыне раскинулась Береника – подложив руки под голову, выпрямив одну ногу и чуть согнув и отведя в сторону другую. Ее бледный персик розовел в свете огня, отблески которого бежали по всему ее телу и зажигали бронзово-алые искры в волосах, темным ореолом окружавших голову. Это был вызов такой немыслимой силы, что мои ноги подогнулись сами по себе, и я упал на колени на край расстеленной простыни. В голове у меня гудело и звенело, как от тяжелого удара по шлему. - Мне больно! - произнесла Береника капризно. – Я хочу, чтобы ты смазал меня – там. И ее пальчик указал на щель, раздвоившую лобок. Проклятье, думал я, поднимаясь и забирая с камина металлическую баночку, я встретил женщину, которая в постели может вертеть мною как хочет и вить из меня не веревки – нитки. Мои скользкие от бальзама пальцы осторожно ласкали Беренику, как бы пытаясь нащупать косточку ее сладкого, истекающего соком персика. Она беззвучно стонала, ее отяжелевшие веки смыкались, между ресницами поблескивали белки закатившихся в истоме глаз. Потом ее руки легли на грудь, и она принялась играть с собственными сосками. Я с трудом верил своим глазам: вчерашняя девственница вела себя как искусная куртизанка, которой довольно бросить на мужчину единственный взгляд, чтобы распознать все его слабости и угадать все его сокровенные желания. Потом Береника открыла глаза. - Ниже! – произнесла она давешним капризно-требовательным тоном. – Почему ты не хочешь смазать меня там, где больно? Дай мне бальзам! Глядя на меня блестящими глазами – подводка слегка расплылась, но от этого глаза Береники казались еще темнее и глубже, – она, зацепив бальзам кончиками пальцев, положила их на мой лемех, почти готовый к пахоте. Я втянул воздух сквозь зубы. Тонкие белые пальчики, скользящие по грубому орудию мужской страсти как по древку флейты, – это было слишком, и я закрыл глаза, чтобы удовольствие не стало слишком сильным. Только сейчас осознал, что Береника обратилась ко мне на «ты». Может быть, эта безумная, невероятная фамильярность так сильно подействовала на меня. Или то, что на «ты» в постели ко мне обращался один-единственный человек. Тут Береника потянула мой конец к себе, так что я встал над ней на четвереньки. - Ну же… - и она поменяла позу так, что родинка на ее шее оказалась точно под моими губами. Я лег на нее, словно нырнул в кипяток. Сквозь алый туман в голове я с трудом осознавал происходящее, только нежные, влажные, тесные, жаркие ножны, принимавшие мой меч, острые ногти, которые впивались мне в плечи, дрожащий цветок губ под моими губами. По мере того, как я входил все глубже, стоны Береники становились все громче. А потом она начала кричать – в такт моим толчкам, и я почувствовал густой металлический запах. - А, больше не говори… что у солдата член был больше… он не до конца тебя разорвал… - выдохнул я, входя в нее целиком. Береника задрожала, изгибаясь, и разрыдалась. И сам я закричал от восторга, который прошел сквозь все мое тело, как удар молнии. Потом она лежала, сжавшись в комок – согнув ноги, обхватив себя за плечи, содрогаясь от рыданий, – спиной ко мне. На простыне расплывалось алое пятно. Ощущая одновременно угрызения совести и совершенно бессовестное торжество, я обнял Беренику, прижав ее спиной к своей груди, и принялся легонько целовать шею и плечо, гладить дрожащие руки и влажные волосы. - Прости, милая, - шептал я ей, - прости. Береника схватила мою руку и прижала ладонью к своему заплаканному лицу, запястьем к губам. Потом она повернулась ко мне. В глазах ее как будто тлели угольки… Или так: ее глаза были как два подземных хода, в глубине которых, за множеством поворотов, пылает огромный костер. Я, ощущая одновременно восторг и сожаление, принялся целовать ее соленые глаза, мокрые щеки и вздрагивающие губы. Скоро она затихла, прижавшись ко мне, спрятав лицо у меня на груди. Некоторое время мы так лежали, пока сквозь тонкий слой соломы не начал ощущаться холод пола – камин, в который не подкладывали дров, грел уже не так сильно. Я встал и поднял Беренику на руки. - Мне надо сначала… - забормотала она, - а то я испачкаю постель… - Пустяки, - сказал я, отнес ее в кровать, лег рядом и укрыл нас своим подбитым мехом плащом, благо Бертрам почистил его и отмыл кровь и грязь. Я думал, что Береника теперь уснет, но тут у нее заурчало в животе. - Хочешь есть? – спросил я: у меня самого подводило желудок. Она смущенно кивнула. На столе под белой салфеткой нас ждали холодное мясо, сыр и слегка плесневелый хлеб: другого не было. И еще котелок с вином, сваренным со специями. Вино давно остыло, но я подкинул в камин дров и повесил котелок над огнем. Когда я выпрямился, то увидел, что Береника, уже в рубашке, стоит у стола и смотрит на серебряный столовый нож. - Он тупой, моя Юдифь, - сказал я, и она сильно вздрогнула и отвернулась, обхватив себя за плечи. Я подошел к ней, обнял, прижав спиной к груди, и прошептал на ухо: - Я бы на твоем месте тоже об этом думал. Она чуть повернула голову и покосилась на меня. - О чем же? - О том, чтобы убить меня и тем самым положить конец войне. Разве нет? Она отвернулась и теперь глядела в темноту за окном, где свистел ветер. - А толку? – резко произнесла она. – Война не кончится. Ваши люди и без вас будут гнать герцога Вивиана как добрые псы - так хорошо вы их науськали и наставили на след. Да и сыновья ваши уже взрослые, неужто они не станут мстить за родителя? Я против воли усмехнулся: хороши мстители - десяти и одиннадцати лет от роду. Но мысль о том, что кто-то считает моих мальчиков взрослыми, грела душу. - Но даже если бы с войной все обернулось иначе, нам ничего хорошего все равно бы не было, - продолжала Береника с ожесточением. – Ваши люди разорвали бы меня на клочки, убили Кистэннина и всех наших и сожгли Трайгтрен дотла. Такой ценой мне ничего не нужно. - Ты умная женщина, Береника, - сказал я. – Что ж ты не уговорила брата сдаться или не открыла нам ворота сама? Она покосилась на меня. - Все знают, сир, что вы пленных не берете, а тех, кто сам сдается, казните как вилланов, даже выкупа не назначаете. - Почему же, вот, тебе назначил… - проворчал я. Но Береника не останавливалась: - Вы же не предлагали нам сдаться. С чего бы нам думать, что вы нас помилуете, если мы сдадимся сами, первые? Я задумался. В самом деле - мне и в голову не пришло потребовать сдачи Трайгтрена в обмен на помилование его обитателей. Думал, что они ненавидят меня такой же жгучей неутолимой ненавистью, какую я сам питал к их главарю? Или просто хотел жечь и убивать без оглядки, чтобы утишить душевную боль кровью и огнем, как было в Дуртахте, Крунде, Тэдриге, где я «протянул вервь разорения и отвес уничтожения», где падающие из темноты снежинки шипели на почерневших, потрескавшихся от жара камнях? - Оттого все и сопротивляются до последнего, безо всякой надежды: лучше погибнуть в бою, чем с позором умереть в петле, раз вы отказываете благородным даже в плахе с топором, - продолжала Береника. – Копытчатый зверь - и тот поднимает собак на рога, если не оставить ему выхода, а горло под нож не подставляет… У нас за спиной, в камине закипело вино, с шипением выплескиваясь в огонь. Я, помедлив мгновение, оторвался от Береники, снял котелок с крючка и разлил горячее вино по кубкам. Она тем временем нарезала мясо, сыр и хлеб. Я пододвинул к столу высокое кресло, сел сам и жестом предложил Беренике устроиться у меня на коленях. Она колебалась, и я понял, что она не хочет запачкать хорошую рубашку. - Задери подол и садись, - подсказал я ей. - Если не боишься моего дружка. - Было бы чего бояться… - буркнула она и, приподняв подол, голым задом шлепнулась мне на колени. Потому ел я одной рукой: вторая, забравшись под рубашку, гладила бедра, ягодицы и поясницу Береники. Она косилась на меня, но ничего не говорила: может, слишком жесткий кусок попался. Покончив с трапезой, я запустил под рубашку обе руки. Казалось бы – пустяк, тонкая материя, под которой я уже видел все, что было видеть, но то, чего я не видел сейчас, то, что ощущали лишь мои руки, сводило меня с ума. Я привлек Беренику к себе и принялся целовать и покусывать ее соски прямо сквозь ткань. - Сейчас, подождите… - прошептала она и, встав с моих коленей, по-мужски оседлала кресло, перекинув ноги через ручки, так что ее припухший лобок оказался в опасной близости от моего воспрянувшего члена. Она придвинулась ближе, приподнялась, закусив губу… но я удержал ее. - Ты с ума сошла! - Почему? - Ты будешь кричать и плакать от боли, глупышка! - Это мое дело. - Вот еще, я не живодер! - я ссадил ее с кресла и встал сам. Она обиженно оттопырила нижнюю губу, словно маленькая девочка, которую обделили сладким пирожком. Или… словно маленькая девочка, которой не дали покататься на злющем и плохо объезженном жеребце. Господи, так вот чего мне ждать, когда моя дочь станет взрослой!? В таком случае мне очень повезет, если я выдам ее замуж девицей. Я даже ощутил нечто вроде сочувствия к отцу Береники, своему товарищу по несчастью. Я встряхнулся. - Сейчас я все буду делать по-своему, а ты будешь меня слушаться, поняла? Береника смотрела на меня, подняв бровь. «Вот еще!» - было написано у нее на лице. Она медленно потянула вверх подол своей рубашки и принялась снимать ее. А бросив рубашку на пол, взяла в руку моего дружка. - В самом деле? – промурлыкала она. - В самом деле! – я схватил ее в охапку и швырнул на кровать лицом вверх. Сначала она не сопротивлялась, но когда я, подняв с пола свою рубашку, привязал ее правую руку к ножке топчана, она вскрикнула и принялась лягаться и отталкивать меня левой рукой. Но было уже поздно: я навалился на нее и своими штанами привязал и вторую руку к ножке топчана. И слез с нее, чтобы полюбоваться. Береника билась, пытаясь вырваться, но материя была прочной, вязать я умею хорошо, и ей было не дотянуться до узлов зубами. Она прижала согнутые в коленях ноги к животу, готовясь ударить, как только мне вздумается приблизиться. Это зрелище воспламенило бы и евнуха. - Развяжите меня! – потребовала она. - В самом деле? – я поднял бровь. - А то я буду кричать! - Этим ты только обрадуешь моих дворян, которые пьют внизу, - и я ткнул пальцем вниз: с первого этажа как раз донесся взрыв смеха. – Они очень близко к сердцу принимают мои успехи в твоей постели. Береника затихла, закусив губу и сердито блестя глазами, а я сходил за простыней, оставленной в соседней комнатке у камина. Это был хороший крепкий лен. Сделав обманное движение, я поймал в воздухе ноги Береники, и сколь она ни сопротивлялась, прижал их к постели, а сам уселся сверху – так, чтобы не сделать больно ей и не дать ей сделать больно мне. Обвязав изящную лодыжку двумя углами узкой стороны простыни, я, наклонившись, обмотал остаток простыни вокруг задних ножек топчана, а потом углами второй узкой стороны обвязал правую лодыжку моей прекрасной пленницы. Теперь ноги Береники, свисали по бокам топчана: она могла ими двигать, так что ноги бы не затекли, но не могла ни ударить меня, ни помешать мне – что бы мне ни заблагорассудилось с нею сделать. Береника, закусив губу, смотрела на меня потемневшими глазами. - Что вы собираетесь делать? – подозрительно спросила она. - Объезжать норовистую кобылку, - я улыбнулся и легонько провел ногтями по ее груди и животу. По Беренике пробежала дрожь, она облизнула губы. - Похоже, заставить тебя испытать наслаждение можно лишь силой, потому что по доброй воле ты предпочитаешь боль, - добавил я и накинул на нее свой меховой плащ. Из мыльни я принес кувшин с теплой водой, в которой смочил чистую салфетку со стола. Потом я открыл Беренику снизу по самые бедра. Она беспокойно зашевелилась, с опасением глядя на меня. - Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого… - произнес я и тут же пожалел о своих словах. Влажной салфеткой я осторожно провел по промежности Береники. Она вздрогнула и еще раз тщетно попыталась сдвинуть ноги – я увидел, как напряглись ее мышцы. Я наклонился и поцеловал внутреннюю поверхность бедра над коленом. Мне понравилось это ощущение – напряженные мышцы и нежная кожа, - и я принялся целовать ее бедра, колени и икры и водить по ним языком. Береника не выдержала и захихикала: - Ой, щекотно! - То ли еще будет… Оставив ее ножки, я вернулся к промежности и принялся нежно и осторожно ее вытирать. Мой и ее запах, смешанные с запахом крови, ударили в голову не хуже крепкого вина. Береника то напрягалась, защищаясь от меня, то наоборот расслаблялась, подаваясь мне навстречу. Она дернулась, когда я задел больное место. - Ш-ш-ш, извини… - произнес я и наклонился подуть, как дуют на ранки, чтобы снять боль. У Береники сделались круглые глаза. Бросив влажную окровавленную салфетку под топчан, я показал Беренике баночку с бальзамом. - Не то чтобы при таком поведении от него было много пользы, и потому будем считать, что мне просто нравится заботиться о тебе, - сказал я. – Но придется потерпеть. И я смазал бальзамом ее повреждения, крепко держа себя в руках, чтобы не причинить ей ненужной боли: от каждого ее стона и содрогания по спине у меня бежали мурашки, а внутри все туже затягивался раскаленный узел вожделения, нестерпимого желания снова войти в нее – целиком, чтобы она обливалась слезами, кричала и билась подо мной как раненое животное. Чтобы в мире ее боли не было ничего, кроме меня. Но на сей раз я пообещал себе, что не пойду на поводу у Береники и этой звериной похоти: я сделаю то, что сочту нужным, а не то, к чему влечет меня натура. Хотя при взгляде с другой точки зрения распаленный самец представлялся меньшим злом. Когда я закрыл баночку с бальзамом, Береника лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша, а ее лицо и грудь покрывала испарина. И я не знал, от боли это или от удовольствия. Я наклонился и поцеловал ее ножку ниже простынных пут. У нее были маленькие, нерастоптанные пальчики, и я не стал бороться с искушением и перецеловал их все, в особенности потому, что они выворачивались, поджимались и не давались. Это была восхитительная, нежная и безопасная игра. - Ваше величество… изволит пытать меня… щекоткой? – прерывисто выговорила Береника. - Тебе не нравится? - Если честно… меня это сводит с ума, - призналась она. - Тогда посмотрим, достаточно ли я свел тебя с ума… - и я медленно потянул с нее плащ, от изголовья к ногам. Сначала она смотрела с недоумением, потом облизнула губы. Меховая подкладка с еле слышным шорохом скользила по ее телу, лаская кожу тысячей волосков. Я увидел, как она выгибается под плащом, подставляя меху свою чувствительную грудь и обнаженный Венерин холм. Когда я стащил с нее плащ, она тяжело дышала и смотрела на меня так, как будто ей до смерти хотелось о чем-то меня попросить. Плащ я скатал и, осторожно приподняв Беренику, подсунул ей под ягодицы, придав сладострастный изгиб ее телу. Потом встал над ней на четвереньки и принялся целовать грудь. - Возьмите меня, умоляю… - выдохнула она. - Будешь хорошей девочкой – я подумаю. Береника тихо всхлипнула. Я лег на нее, ощущая все напряженные изгибы ее тела, и поцеловал в призывно приоткрытые губы. Вот так, связанная, с приподнятыми бедрами и раздвинутыми ногами, она была до безумия доступной и сладкой, и я с трудом сдержал порыв войти в нее. Береника открыла глаза – они блестели не только от слез: должно быть, и она теперь по-другому ощущала мое тело. Она пошевелилась подо мной, сладострастно повела бедрами, так что мой член как бы сам по себе скользнул в ее расщелину. Вот упрямица. Я привстал и снова лег, надежно зажав свой инструмент между нашими животами, благо и я, и она в этом месте не выпуклы, а скорее наоборот. Беренику это не обескуражило: она продолжала изгибаться и двигать бедрами из стороны в сторону, не сводя с меня затуманивающегося взгляда. Приподнявшись на локтях, я тоже двигался, вдавливая свой член в ее живот, не в силах оторвать взгляда от ее пылающего лица в темном нимбе спутанных влажных волосами. - Женщина, ты бы и святого Антония с ума свела… - прошептал я и принялся лизать и покусывать ее ключицы и шею. Она тихо постанывала, изо всех сил раздвигая бедра, словно намереваясь заманить меня в свою пещерку, а я, предчувствуя судорогу восторга, снова притиснул Беренику к постели, сжимая в руках ее горячие груди. Еще одно движение ее бедер, которое я ощутил всем телом, – и раскаленная пружина, распрямившись, пронзила меня насквозь, заставив изогнуться и закинуть голову назад, - так что из моего горла вырвался не крик, а хриплое карканье. Я уронил голову на грудь Беренике, и она охнула, когда что-то теплое и влажное пролилось ей на живот, склеивая нас. - Что вы делаете? – с негодованием воскликнула она. - Наслаждаюсь тобой… - пробормотал я и, чуть повернув голову, приоткрыл глаз и посмотрел в ее сердитое лицо. Она была так дивно хороша в своей непритворной досаде – волосы разметались, карие глаза мечут искры, брови нахмурены, на щеках пылает румянец, - что ко мне вернулось желание доставить наслаждение и ей. Превозмогая истому, разлившуюся по всему телу, я встал на колени между ее ногами. - Вот видишь, Береника, некоторое время я буду глух к твоим соблазнам… - и я указал ей на свой вялый член. – Так что будь хорошей девочкой. Я положил ладони на ее влажный подрагивающий живот и принялся размазывать свое семя по ее груди и плечам. Сначала она охнула и подалась от меня, но потом замерла с закрытыми глазами. От моих влажных скользящих прикосновений ее соски опять напряглись. - Вот умница… Я спустился ниже и подул на ее чуть приоткрытую повлажневшую расселину. О, она вздрогнула. Я отвернул лепестки ее плоти и принялся нежно дышать и дуть на пейзаж, открывшийся моему взгляду. Береника задышала громко и часто, я чувствовал, что она стискивает зубы. Тогда, собрав прядь своих волос в хвостик – черный, как у горностая, которым подбиты мои парадные мантии, я принялся щекотать им раскинувшееся передо мной великолепие. Она застонала вслух. - Ну как? - Вы чудовище! – всхлипнула она. - Тебе так плохо? - Нет! Но вы все равно чудовище! - Тогда я поищу своим губам и языку занятие получше, чем общаться с такой злюкой… Но для начала провел щекой по внутренней стороне ее бедра. Бертрам побрил меня перед свиданием, но, как у всех брюнетов, щетина у меня отрастает быстро, и для нежной кожи Береники я уже был достаточно колючий. Чередуя поцелуи с колючими прикосновениями, я скоро ощутил, что она уже вся влажная. Что ж, милая, пора получить причитающееся. И я начал ласкать языком горячий нежный рубин, набухающий от моих прикосновений. Береника стонала и вскрикивала так, что ее наверняка было слышно внизу. - Да! Да! О-о-о… Нет, не надо! Господи… Ворон… Нет! Нет! Милый! У меня потемнело перед глазами от страстного желания съесть ее. Целиком. Лизать, как фруктовый лед, кусать, как сочную грушу, высасывать, как прозрачный мед из сот… - Пожалуйста… войди в меня… Я хочу, чтобы ты был там… - стонала Береника. Я все настойчивее мял губами средоточие ее желания. Она все сильнее металась и выгибалась навстречу наслаждению, и я чувствовал, как она истекает соком, как напрягается перед последним броском ее тело. Прочная материя уз и деревянные ножки топчана потрескивали и поскрипывали от ее рывков. - Ворон, сделай, как я говорю! Умоляю тебя! – хрипло выдохнула она. Это уже был не каприз. Мои пальцы скользнули во влажное трепещущее отверстие, которое сжало их – словно с благодарностью. Береника замерла на полувздохе, а потом все ее тело свела судорога. Она выгнулась так, что я испугался, как бы она не сломала или не вывихнула себе что-нибудь, и хрипло закричала – в такт волнам содроганий, которые проходили через ее тело. Я пытался прижать ее к постели, но одной руки для этого не хватало, а что до пальцев второй… мне оставалось только радоваться, что это именно пальцы: так сильно их сжало и едва не вывихнуло. В противном случае Береника бы либо покалечила меня, либо… доставила бы мне невероятное наслаждение. Когда все закончилось, и ее тело перестало трепетать, я осторожно отвязал ее руки и ноги. Под узлами и перетяжками запястья и лодыжки покраснели – было ясно, что скоро тут появятся синяки. Я вздохнул. - Иди ко мне… - прошептала Береника. Я лег рядом с ней и укрыл нас плащом. Береника повернулась так, что ее голова лежала у меня на руке, а ее пылающее лицо оказалось рядом с моим. Ее грудь все еще бурно вздымалась, ко лбу и вискам пристали темные пряди, а на нижней губе отпечатались следы зубов. Мне было грустно. Я поцеловал Беренику между соболиными бровями, потом в щеку. Она взглянула на меня сквозь слипшиеся стрелками ресницы. - Это и в самом деле не называется словом «хорошо», - прошептала она. – Это… - и она глубоко вздохнула. - Хочешь вина? – спросил я. - Нет! – ее пальцы вцепились мне в ребра. – Не надо, не ходите никуда… И она, крепко обняв меня, закинула ногу мне на бедро – видно, чтобы я никуда не делся, - и с усталым вздохом закрыла глаза. Под ногами скрипел снег: я куда-то шел, опираясь на копье. В другой руке я нес прохудившийся котелок, в котором лежал плоский обломок песчаника: видно, затыкать дыру во время готовки. Сквозь черные ветви деревьев одиноко светила луна. В ее холодном сиянии древняя фибула на моей груди казалась бледно-желтой, как будто ее отлили не из золота, а из электрона. Только странно, что язычок фибулы имел форму меча, - неужели кто-то посмел переделать коронную драгоценность без моего позволения? В ночи алый коронационный плащ казался черным, как свернувшаяся кровь, лишь слегка поблескивали золотые и серебряные нити замысловатого узора и клейм, изображавших плаванье Брендана. Драгоценные камни ослепли, превратившись в граненый гагат. Плащ, тяжелый и жесткий из-за вышивки, парчовой подкладки и драгоценностей, тяготил плечи, но почти не грел. Изо рта шел пар, на волосах оседала изморозь, а воздух становился все холоднее. Впереди, за деревьями я увидел бледный свет, который становился все ярче и наливался алым: там горел костер. У огня кто-то плакал. Я прибавил шагу, и рубины на моем плаще ожили, ловя отсветы пламени. Тут я остановился, внезапно вспомнив, что делаю в ночном зимнем лесу: у меня улетел сокол. Вряд ли я найду его у костра, надо идти дальше. Но ночь вдруг сомкнулась вокруг меня кольцом мертвенной стужи: воздух превратился в ледяное крошево, царапавшее горло, руки и лицо онемели, стыли самые глазные яблоки. Я чувствовал, что холод подбирается к сердцу. А у костра кто-то плакал, так горько и жалобно, что мои окоченевшие ноги сами понесли меня к огню… …Я проснулся от плача и не сразу осознал, где я и что. Сначала мне показалось, будто плачет кто-то из моих детей, но потом понял, что это не ребенок. Огонь догорал, но не на поляне в заснеженном лесу, а в камине. Мне не было холодно – я лежал под своим теплым, подбитым мехом плащом. Один? Я был не один. Я был с… И тут я все вспомнил и увидел, что Береника сидит на краю постели и тихо плачет. Вздрагивали ее плечи и спина, которую темные кудри покрывали до самой талии как пелерина. - Что случилось? – спросил я, садясь. – Тебе плохо? Она не обратила на эти слова никакого внимания. - Береника, - я спустил ноги с постели, сел бок о бок с ней и обнял за плечи, – что с тобой? Она дернула плечами и сбросила мою руку, по-прежнему пряча лицо в дрожащих ладонях. Между пальцами у нее текли слезы. - Оставьте меня в покое! Не трогайте меня! Я не собирался отступать. Вместо этого я взял в руки ее мокрое лицо и повернул к себе. - Что случилось, Береника, скажи мне? В чем дело? - Ни в чем! Пустите! - она вцепилась мне в руки, пытаясь оторвать их от своего лица, но я был сильнее. - Я не отпущу тебя, пока ты мне не скажешь, что случилось, - произнес я, догадавшись, что дело не в телесной боли, а в душевной. – Я обидел тебя? Я сделал тебе больно? - Да! Это все вы! Все из-за вас! – она бессильно уронила руки; я чувствовал, как по ней пробегает дрожь. - Из-за вас погиб мой брат, - задыхаясь, выговорила она, - а я… а я ублажаю вас, как… как последняя шлюха! И она разрыдалась. Я уронил руки. Береника отвернулась, закрывая лицо, а я сидел, как будто меня придавило что-то тяжелое. Не то что бы я этого вовсе не ожидал. Ведь я именно этого и хотел с самого начала, разве нет? Я даже предупредил ее… даже сделал вид, будто оставил ей выбор, лицемерная скотина: как будто было непонятно, что ради спасения брата Береника даст себя четвертовать. Вот она, месть: дать человеку веревку и мыло, а потом любоваться, как он бьется в петле. А потом сказать внутреннему голосу: «Причем тут я? Разве я намыливал веревку и вязал петлю? Разве я заставлял совать в нее голову? Все это делал не я. И никакого принуждения, все по своей воле, по своему выбору. Смотри, как глупец пляшет в петле, разве тебе не весело?». На сей раз ничего веселого в этом не было. Ни капли. - Трен… - рыдала Береника, - Трен лежит в могиле… а я лежу в постели с его… с его убийцей! Я сомневался в том, что убил Трена именно я. Но что в могиле он не лежит, я знал доподлинно. Когда это было, года три назад? После победы в ночной стычке мои люди ходили опознавать убитых благородных с той стороны: вдруг среди них найдется родич или знакомый. Увеселения междоусобной войны. Неопознанными остались три сильно изуродованных трупа. Враг напал из засады, и при мертвецах не было ни гербов, ни значков, ни флагов. Впору было пожалеть о старом обычае делать татуировку сзади на плече, ниже шеи: это позволяло опознать тело, даже если трупу отрубят голову, чтобы снять торквес. На всякий случай и я решил взглянуть на мертвецов. И сразу узнал первого – несмотря на то, что косой удар сильно изуродовал лицо: кожа и плоть висели клоками, из-под которых на меня скалились зубы и злобно пялилось целое глазное яблоко. - Это Трен Трайгтрен, - сказал я, испытывая сложное чувство. Сильнее всего были досада и злость из-за того, что еще один сукин сын избежал уготованной ему участи. Оставалось только, скрипнув зубами, поставить крестик напротив его имени в списке, написанном в моей голове огненными буквами, словно «мене, текел, фарес». - Сожгите тело и развейте прах, - приказал я. Ответом мне было потрясенное молчание. - Ваше величество, неужели вы откажете мертвецу в христианском погребении? – ужаснулся кто-то. - Всенепременно, - ответил я. – Я и так делаю покойному большое одолжение, не собираясь осквернять его труп. Сам-то он этим не брезговал. …Вспоминая об этом сейчас, я осознал, что помимо досады, злости, злорадства и удовлетворения я испытывал тогда еще и какую-то непонятную усталость. Словно измученный тяжелой работой человек молча смотрел на меня как на жестокого надсмотрщика, а потом спросил: «Может, хватит? Сил больше нет…» «На что сил больше нет?» - спросил я сам у себя. На ненависть. Ладно – Ублюдок и нобили. Но зачем так ненавидеть это ничтожество Трена? Он ведь виноват только тем, что ума у него хватало лишь на угождение своему сеньору. «Он не просто угождал, - возразил я. - Ему это нравилось, а то бы он давно сбежал от Ублюдка. Трен такая же гадина, как его хозяин, только поменьше. Гаденыш». Так забудь о нем. Ты уже уничтожил его. Или так и будешь до самой смерти помнить каждого червяка, которого раздавил, и жалеть, что не поймал его живьем и не оторвал ему голову самолично? «Я бы рад забыть, - честно ответил я. - Но некоторые вещи я забывать не умею». - Я сплю… с тем… кто разорил мой дом… - рыдала Береника, раскачиваясь из стороны в сторону, - и мне… и мне это нравится! Последнее слово она выкрикнула и, сгорбившись, уронила голову на колени. Я вздрогнул. - Береника, послушай, все не так! Я вынудил тебя… то есть, я не оставил тебе выбора! Удовольствие – это цена свободы твоего брата, ты все сделала правильно! – зачастил я. Она покачала головой, уткнувшись носом в коленки. - Нет! Если бы я взяла себя в руки и пришла к вам девственницей… я бы сейчас спокойно вас ненавидела… болело бы только между ног… Дура я, дура! Я сама во всем виновата! - Нет, Береника! Смотри на меня! – я обхватил ее за плечи и заставил выпрямиться. – Смотришь? Она нехотя кивнула. Лицо у нее было зареванное, красное. - Я нарочно поставил такое условие, - четко произнес я. – Я хотел, чтобы тебе было больно. Ты обидела меня, отдав свою девственность другому, и потому я хотел отыграться. Я знал, что если ты выполнишь условие, тебе будет плохо. - Тогда вы своего добились… - безнадежно всхлипнула Береника и снова повесила голову. Я обнял ее за плечи и прижал к себе; она не сопротивлялась. - Береника, - сказал я ей на ухо, – мне очень жаль, что я добился своего. И я очень рад, что я добился своего. Она подняла голову и уставилась на меня как на сумасшедшего. - Видишь ли, дело в том, что я не только хотел сделать тебе больно. Я еще хотел, чтобы тебе было хорошо со мной. Потому что ты сама… очень хорошая. И красивая. И нежно провел рукой по ее мокрой щеке. Береника недоверчиво покачала головой. - Вы и впрямь не в своем уме. Хотеть одновременно двух противоположных вещей! - А разве ты не хочешь двух противоположных вещей одновременно? – спросил я. – Только честно: ты ведь сейчас хочешь уйти и навсегда обо мне забыть – и остаться. Разве неправда? Она попыталась отвернуться, но я удержал ее голову за маленький подбородок. - Только честно: я прав или нет? - Правы, - буркнула Береника, сердито отводя глаза в сторону. Я отпустил ее, и она отвернулась. А я наклонился к ее уху и прошептал: - И если бы я сказал, чтобы ты завтра не приходила, - тебя бы ведь это огорчило? Береника повернула ко мне лицо. - Я все равно приду, - произнесла она с вызовом. – Условие выполнено не до конца, мы договаривались на три дня. - А если я скажу… - медленно проговорил я, - что я считаю условие выполненным? Береника покачала головой. - А ну как вы послезавтра, перед отъездом, передумаете? - Я даю тебе слово короля, - серьезно произнес я. – Я не передумаю. Береника воинственно вскинула подбородок. - Я вам не верю! - заявила она. – Вы нарушили слово короля, данное маркизу Бриану Лемовикскому! - Это ложь, - солгал я, не моргнув глазом. – Я могу поклясться в этом. Береника удивленно на меня посмотрела. - Если вы и в самом деле нарушили королевское слово, то что же тогда докажет ваша клятва? Проклятье, маленькая мятежница была первой, кто это заметил! - Береника, - процедил я сквозь зубы, - ты непременно хочешь договориться не только до отсечения языка, но и до усекновения головы? - Делайте, что хотите, а вы меня не уверите, что я могу в этом деле положиться на ваше слово! - Что за глупости! – разозлился я. – Почему ты положилась на мое слово позавчера и не хочешь полагаться на него сегодня? Береника приоткрыла рот - и вспыхнула. И тут до меня дошло, что дело вовсе не в королевском слове. - Завтра ты придешь только если сама этого захочешь, - спокойно сказал я. - Ты не связана ни условиями, ни обязательствами. Береника, избегая моего взгляда, наклонилась, подняла с пола многострадальную простыню, вытерла мокрое лицо и высморкалась. А потом посмотрела на меня: - Но только… может, вы опять мною играете. А сами хотите, чтобы я не пришла. Потому что ждете другую женщину. Или мужчину, - и она настороженно уставилась на меня, словно проверяла, сочту я это дерзостью или нет. – Я не такая, чтоб навязываться! - Нет, - медленно проговорил я. – Я никого завтра вечером не жду и никого не хочу видеть, кроме тебя, Береника. Просто я… - я замолчал и «виноват перед тобою» договорил мысленно. - Тогда скажите вашему костолому, чтобы не вздумал вечером лезть мне под плащ! – с напором продолжала Береника. - Конечно, моя Юдифь, - сказал я. – А ты не забудь молоток и колышек от шатра. - Это плохая шутка, государь, - произнесла Береника, глядя мне в глаза. – И потом, вы перепутали: Юдифь поразила Олоферна мечом, а колышком для шатра и молотком воспользовалась Иаиль в деле с Сисарой. Я почувствовал, что краснею, и, чтобы скрыть замешательство, наклонился и поцеловал ее в плечо. - Как бы то ни было, домнисель Береника, вы похожи именно на Юдифь: не только пригожи, разумны и начитаны в Писании, но вдобавок решительны и бесстрашны, - сказал я. После того, как Береника сполоснулась, я помог ей одеться и завязал шнуровку лифа. Не удержавшись, поцеловал сзади в шею. - Не надо, - сказала Береника, высвобождаясь из моих рук. Сердце у меня упало. - А то вторая ночь сразу перейдет в третью, - добавила она. И, подхватив с полу плащ, выскользнула из комнаты.