— Я знаю, как холод преодолеть.

Запястья. Они ассоциировались у него с заточением. Болью. И хоть с них уже давненько сошли синяки, воспоминания о былом не давали Есенину покоя. Память часто затевает с людьми жестокую игру. Даже когда ты хочешь забыть, не желаешь помнить, заканчиваешь любую картину тех времён на первом мазке в своём подсознании, в самый ненужный момент на холсте линии вырисовываются сами по себе. Гравюра души. Истерзанной. Израненной пером души. Лирик уж и позабыл о том, что руки всегда нужно держать сложенными на груди замком. Закрываться. Не давать доступа другим к столь привлекательной для многих мишени, биение которой сбивчивым ритмом с завидной точностью повторяло мелодию жизни. Но самым омерзительным в этот вечер был холод. Есенин крайне редко ощущал его, чаще согревая, нежели замерзая, но сегодня всё было не так, как обычно. Встав с кровати, он подошел к зеркалу и взглянул на своё отражение. Усталый взгляд, омерзительные синяки под глазами, растрепанные волосы, домашняя одежда в ненадлежащем, помятом состоянии. Дам-с, не самый лучший видок, пусть и в такое позднее время в уютной обстановке собственного гнездышка и одиночества. К самому зеркалу Лирик приблизиться не решился, двинувшись в сторону "дамской комнаты". Именно там он чиркнул зажигалкой, закурив и присев на крышку унитаза. Он никогда раньше и подумать не мог, что будет вспоминать Маршала вот так, с понимаем, с желанием обратиться за советом. "Как найти выход из этого внутреннего Йотунхейма? Какие дороги ведут на юг, в другие миры?" В том, кто всегда дарил теплоту, будто закончились батарейки. У него не было сил светить. Солнце превратилось в луну, чей луч совсем не греет. Есенин стряхнул истлевшую часть папиросы в раковину и махнул головой, отвечая себе же отрицательно, не соглашаясь с мыслями в собственной голове. "Нет, так нельзя. Это минутная слабость. Тебя надломили, но не сломали." По щеке стекала предательская слеза. А взгляд Лирика вновь был прикован к его запястьям. Наручники Жукова были сняты, бытие уже не омрачалось даже синяками, но от чего же легче не становится? Неужто тот, кто ещё не присел на стул определенной квадры, успел сковать кандалами Есенина? Агрессор, который оставался неизвестным для романтика по его же собственному желанию, так ловко заменил свободу. Или всё же лишил её? В мыслях томились мерзкие вопросы: "Быть может, Маршал был прав? Быть может, тебя снова сломали, червь? Мнишь себя возвышенным и незабвенным, а на деле ползаешь под подошвами и только?" Смыв вернул Лирика к реальности. Но следующая сигарета себя ждать не заставила. Очередная партия с судьбой привела к борьбе с самим собой, а та борьба к ночи раздумий. И вот, он вновь отрицательно машет головой, стряхивает пепел и сдувает истлевшие крупицы с "печатного станка". Руки подрагивают. Слёзы уже нет смысла сдерживать. Он обращается и к старым, и к новым Богам, моля их о том, чтобы это были последние слёзы в его жизни. Ирония: буквально недавно он был готов надеть на себя погоны Маршала, но не прошло и месяца, как он вернулся к своему типичному состоянию плаксы. Дамская комната пропиталась "от" и "до" дымом. На обратном пути в спальню Есенин остановился напротив того самого зеркала. Шаг, ещё один. Он должен найти в себе силы. Закрыв глаза, романтик вплотную приближается к собственному отражению, со страхом в душе открывает глаза и, о чудо, позади него никого нет. Его губы расплываются в победной ухмылке, а после с них слетает многозначительное: — Я знаю, как холод преодолеть. Ночные кошмары его уже давненько не изнуряли. С каждым днём утро становилось всё приятнее, особенно в те дни, когда с пробуждением он вдыхал запах неизвестного ему агрессора. Лирику оставалось лишь победить собственные страхи, найти уверенность в себе и силу в своей чувственности. И свой путь он уже начал, пускай и с маленьких, но всё же побед.