А он такой...

Он забирается на дерево, чтобы снять котенка. Тот шипит, кусается, отходит дальше — потянувшись за ним, мужчина оступается и чуть не падает вниз… но удерживается. Лишь полицейская фуражка падает на землю, больше не скрывая короткий хвостик прямых белых волос. Наблюдая за этим, я провожу аналогию с нашей первой встречей и невольно улыбаюсь. Да, он такой — добрый. « — Сэр, категорически не рекомендую это делать — он же убийца! — торопливые шаги пары человек становятся все ближе ко мне, и, слыша этот разговор, я криво усмехаюсь. Ну да, убийца. А что, лучше, если б убили меня? Дверь допросной резко распахивается. Настороженно смотрю на вошедшего мужчину, особенно внушительного роста по сравнению с тощей дамочкой рядом. И что дальше? — Прежде всего он подросток, Салли. Напуганный подросток, — тихо отвечает он ей и добавляет уже мне: — Идем, парень. — Куда? — шепот сорванных связок еле слышен. Куда? Они столько меня расспрашивали, да и сами в курсе произошедшего — знают, что мне некуда идти. — Домой». Операция по спасению прошла успешно — он легко спрыгивает вниз и, почесывая уже успокоившуюся животинку за ушком, улыбается. Ярче всего, что я видел в своей жизни, — его улыбка. « — Я не буду жить с вами, — непреклонно заявляю я, лишь только мы выходим из участка, и упрямо складываю руки на груди. Он тут же разворачивается и подходит ко мне. Волком слежу за его действиями, готовый убежать в любую секунду, пусть только покажет хоть действием, хоть словом, хоть просто намекнет на насилие, я!.. Не дойдя до меня трех шагов, он останавливается и чуть наклоняется, чтобы не смотреть сверху вниз. Наши лица оказываются на одном уровне, и я теряюсь под взглядом его внимательных голубых глаз. Не колючих, как у моего отчима. — А со мной и не надо: я буду в другой комнате. Идет? — ласково интересуется он и, выпрямившись, протягивает мне руку. Как равному. Не принуждая. И впервые тогда улыбается — открыто, широко! — когда я резко, словно в омут с головой, подаю свою в ответ». Он отдает котенка хозяйке — маленькой заплаканной девочке лет восьми — и успокаивающе гладит ее по голове. От этой картины у меня щемит сердце — да, он такой. Нежный, ласковый. Надежнее высоких каменных стен — его объятия. «Спиной прижимаюсь к холодной стене подвала, мечтая просочиться сквозь нее — да хоть провалиться под эту мерзлую затхлую землю! — но убежать, спрятаться, скрыться от этого мерзкого подонка, что, не спеша, подходит ко мне, расстегивая ширинку. Закрываю глаза, отказываясь мириться с тем, что будет дальше. Нет, нет, это все не правда, тебя нет… Я же убил тебя! — Нет!!! — просыпаюсь с диким криком, в поту, на глазах слезы. Сердце отчаянно бьется о ребра — прямо как тогда, и ему не объяснишь, что это всего лишь сон. Но у него получается. — Тише, Тимми, тише, все хорошо — его больше нет, а ты в безопасности, — кровать прогибается под весом его тела, я всхлипываю от страха, еще находясь во власти моего личного кошмара… но, вместо удара, получаю лишь легкие успокаивающие поглаживания. По рукам, судорожно комкающим одеяло, по плечам, трясущимся от сдерживаемых рыданий, по голове, опущенной вниз, чтобы не видеть его: тогда точно не сдержусь. Но когда его теплые сильные руки обнимают меня и прижимают к широкой груди, надежным кругом укрывая от остального мира, я понимаю, что и не надо». Как все дошло до этого? В какой момент? Я не понимаю. Даже сейчас, переосмысливая и переживая все заново, я не понимаю! Но, будь у меня шанс вернуть все, я бы все равно поступил так. Ведь слаще всего — его поцелуи. «Мы дома одни — я знаю. Я специально все проверил, чтобы положить конец своим мучениям — просто не могу больше жить так. Он все также стоит с почти поднесенным к губам бокалом — именно в такой позе его застало мое признание в любви. Да, я люблю его, люблю! И мне все равно, что мы мужчины, все равно, что он старше меня почти в два раза, все равно, что у него семья! — Тимми… — растерянно выдыхает он, осознав мои слова. И я понимаю, что сейчас он будет приводить кучу доводов тому, что я хороший парень, но он со мной быть не может и бла-бла-бла. Больно. Это будет слушать слишком больно, поэтому, усмехнувшись, я хватаю заранее приготовленный рюкзак: — Что ж, тогда прощай — спасибо за все, что ты сделал для меня, но больше я не смогу жить с тобой. Зная, что ты там, рядом, в другой комнате — не один. Не позволяя себе даже взглянуть на него в последний раз, я резко разворачиваюсь кругом на пятках и шагаю к выходу. В голове — каша. Отчаянно желаю, наконец, уйти из этого дома, освободиться… но как же желанно остаться в его ласковом плену! Наша связь — крепкая нить. Тонкая, еле заметная другим — но мы отлично ее чувствуем. Потому что у этой нити острые шипы, оставляющие кровоточащие порезы на душе. И единственный способ избавиться от боли — быть ближе. Как можно ближе друг к другу. — Останься, — сдавленно, болезненно, словно в горле застряли куски битого стекла, выдыхает он. И добавляет сломленно. Покорно: — Что мне сделать, чтобы ты остался? Я… готов на все. — Поцелуй меня, — так же тихо отвечаю, боясь спугнуть. Не знаю — его, себя, просто боюсь! Но страх развеивается молочной дымкой, когда он резко разворачивает меня к себе, а его сухие губы требовательно, жестко, словно наказывая, накрывают мои. Наш поцелуй солено-сладкий — слезы с привкусом счастья, но мы растворяемся в нем, отдаемся без остатка… Выпавший из моей ослабшей руки рюкзак остается без внимания». А наша связь все крепче. Уже не нить — толстый канат с по-прежнему острыми шипами. Но острее всего — его ласки. «Сознание плывет от страсти, от возбуждения, от… хрен знает от чего еще — наверно, от всего! — но я точно знаю, что сейчас произойдет. Что должно произойти. И я готов: прошлое уже давно отступило, спряталось да и просто растворилось в его ласках. Но проблеск сознания не только у меня. — Нет, я не могу — ты же еще подросток! — тяжело дыша, хрипло шепчет он, прислоняясь своим лбом к моему. Ему тяжело — знаю, чувствую это всем телом! — но я не хочу облегчать его участь. Я хочу его — только его. — Мне восемнадцать! По меркам некоторых стран, я уже совершеннолетний, — непреклонно отрезаю и, взяв в подрагивающие ладони его лицо, неловко тыкаюсь в губы, вкладывая в поцелуй все чувства, все страхи, всего себя. — Тимми, что ты со мной делаешь… — выдыхает он сквозь поцелуй, и я чувствую на своих губах сладость его поражения. И мне совсем не больно, когда он подается вперед, соединяя нас в одно целое…» Ведь больнее всего — его правдивость. Да, он совсем не желает врать. « — Нет, Тимми, нет. Тимотео! — мое полное имя — как пощечина. Сразу вздрагиваю и прекращаю попытки его поцеловать. Вопросительно смотрю на него, стараясь не показывать, как мне больно — ведь так меня называл только он. Тот человек из прошлого. Но он и сам уже понял свою ошибку: в глазах мелькнуло осознание, он дернулся, чтобы подойти ко мне… но остался на месте. Мне становится страшно: не хочу слышать то, что он сейчас скажет. Но детское желание заткнуть уши руками я подавляю: сам же доказывал, что взрослый. — Это все ошибка, — твердо выговаривает он, внимательно глядя мне в глаза. Не отводя взгляда: он никогда не прячется. А вот мне хотелось бы. — То, что между нами… произошло — это ошибка. Я люблю свою семью. И тебя люблю — но как сына, как испуганного ребенка, которого я тогда забрал к себе. Прости, но нам надо прекратить это. Тебе… лучше на время переехать к моей сестре. Толстый канат нашей связи натягивается… и с громким звуком, который, кажется, слышу только я, лопается, больно хлестнув меня по сердцу, в то время как шипы ядовитыми иглами впиваются в мою душу. Это конец. Я знаю, что это конец — его не переубедить. Боль. Страдание. Злость. Злость поднимается из глубин несчастной отравленной души и облачается в слова. — Ах так?! Что ж, посмотрим, что скажут твои драгоценные женушка и дочь, когда узнают, что на вашей супружеской кровати ты трахал парня — трахал меня!» Глупее всего — моя ошибка. Лучше б я подавился теми злыми словами, что срывались после с моих губ. Ведь он такой — прекрасный семьянин, ради своей семьи он готов пойти на все. А я… я перестал тогда быть его семьей. Но мы оба были слишком отравлены друг другом, чтобы все закончилось так просто. Мужчина берет радостно щебечущую девочку за руку и уходит дальше. Дальше от меня. Хочу к нему подойти, хочу задать всего один вопрос… Но не могу. Он больше не обращает на меня внимания. Меня теперь для него не существует. А ведь я знаю его лучше всех. Помню его холодные руки, помню дикое отчаяние в глазах, внезапно оказавшихся так близко… Но все равно не могу избавиться от этой безумной иррациональной любви, жгущей меня больнее адского пламени. И как расплата за нее — не могу вспомнить его имя. Но знаю точно, что он такой. И он мой. Мой убийца.